Что мы с Тобой тогда вытворяли! Это было какое-то бешенство плоти, сумасшествие, затмение разума. Мы были оглушены им, даже подавлены, а наши тела, будто вырвавшись на свободу, жили сами по себе; причем Ты была активнее и ненасытней, возбуждая меня снова и снова… Что за сила в нас буйствовала?.. Конечно же, это — и от выпитого, и от обильной еды на ночь после длинного голодного дня, и — ото всех наших волнений во время сборов и самой поездки… Но главное, видно, всё же — от впечатления самих похорон, от смерти, виденной нами, от тайного страха перед нею, вползающего в нас в обход сознания, и вот — ответ на нее нашего подсознания и нашей плоти, бешено протестующей против смерти, изо всех сил бьющейся, чтобы выплыть от нее к жизни, ибо что может быть яростнее протеста против смерти, чем сумасшедший половой акт?
Да, именно от страха Ты, дрожа, впивалась в мои губы и горячо вжималась в меня, чтобы слиться в одно — то было единственное лекарство от страха и главный природный инстинкт, отрицающий смерть. Ты билась в меня, мучительно стеная и крича, сжимая меня в объятиях так, что было трудно дышать: "Люблю тебя! Люблю! Милый, как мне хорошо! Еще, еще, еще, еще!.." — и - какие-то совсем уж нечленораздельные звуки и звериный рев, так что мне становилось страшно за Твое безумие — это была уже не Ты, а сама неистовая, слепая, глухая ко всему природа, в то время как я — лишь Твой придаток, недостающий Тебе орган, инструмент в руках природы и судьбы… Я подозревал, что каждое сконцентрированное в нескольких минутах безумие, сотрясающее Твой организм — маленькое подобие родов, их имитация; это Твое загнанное в темную глубину неизбытое материнство тоскует в Тебе, воя и стеная; мне было даже жаль Тебя, бьющуюся в пароксизме акта.
Потом Ты лежала в совершенном изнеможении, тихая, будто оглушенная — Тебе самой было страшно от того, что с Тобой было; Ты протягивала руку, чтобы погладить мои волосы, и рука бессильно падала, а Твои глаза в темноте блестели тихим безадресным светом.
— Боже, что мы с тобой делаем? В такой день! — с ужасом шептала Ты. — Это же кощунство!
— А, может, наоборот, в этом большой смысл? — успокаивал я Тебя.
А когда, уже в совершенном изнеможении, скользкие от пота, мы лежали, отстранившись — я вспомнил, как Ты предлагала когда-то нарожать кучу детей. Теперь мне вдруг захотелось этого, и я сказал:
— Знаешь что, сумасшедшая моя супруга? А давай-ка зачнем нашего общего первенца! Помнишь, читали с Тобой, как Шива землю в океане
— Давай! — эхом откликнулась Ты, а потом чуть-чуть подумала и возразила: — Нет, мы с тобой пьяные — нельзя.
— Да мы уже протрезвели! В конце концов, можно завтра или послезавтра — не откладывая, а?
— Послезавтра, милый, — задремывая, пролепетала Ты.
— Ловлю на слове! — шутливо погрозил я Тебе пальцем, а Ты поймала его, расцеловала и, уже засыпая, продолжала лепетать:
— Лови меня, милый, лови… Делай со мной все что хо-о… — и на этом Тебя сморил сон. А я не мог уснуть… Бывает, что ощущение счастья захватывает до той сладчайшей боли, когда сами собой начинают литься слезы. Как если попадают в резонанс с состоянием души прекрасные стихи, спектакль, картина, ландшафт. Что-то подобное творилось со мной в ту ночь.
8
Ну и сумасшедшие денечки в то лето выдались!
Через день мы вернулись домой. Была пятница, Твой последний рабочий день перед отпуском. На следующее утро мы намечали отправиться в путешествие, а по пути навестить Алену в пионерлагере, но Ты даже не знала: отпустят Тебя или нет? Поэтому, как только приехали, Ты, едва успев вымыться и переодеться, помчалась на работу. И как в воду канула. Позвонил в обед — Ты, растерянная, ответила, что ничего пока неизвестно: приказ не подписан, и начальника Твоего поймать невозможно.
Позвонил в четыре — ответили, что Ты сидишь у начальника и у вас там какие-то дебаты. Я попросил передать, чтобы позвонила, когда освободишься.
В шестом часу ваш телефон вообще не отвечал…
Время к семи вечера, а Тебя все нет… Уже несколько раз звонили Павловские: так едем завтра или нет? — а я ничего не мог ответить…
Наконец в начале восьмого являешься.
— Поздравь: я в отпуске! — заявила Ты с порога и, видя, что я раздражен, обняла меня и расцеловала. — Прости, милый, но — представляешь? — в шесть я еще получала отпускные, а наши женщины уже накрывали стол:
Ты сама позвонила Павловским: едем, как намечено! — и мы с Тобой начали спешно собираться: Ты что-то пекла и жарила, набивала в банки и пакеты, готовила запасы белья, носок, свитеров и курток, я укомплектовывал рюкзаки… Утром, спросонья — новый перезвон с Павловскими, торопливый завтрак, и — звонок в дверь. Я открыл; на пороге — Борис:
— Готовы?
— Конечно!..
И, закрыв двери на замки, понесли вещи вниз.
* * *
