Как только машина подошла и толпа окружила могилу, я помог Тебе спрыгнуть и хотел помочь мужчинам снять гроб, но Ты удержала меня шепотом: "Не суетись, сами справятся!"
Мы отошли немного. Мужчины, толкаясь и мешая один другому, сняли и поставили гроб на табуретки, и его сразу окружили. А Ты, держа меня под руку, рассказывала мне шепотом:
— Представляешь? Я оставила дядю Петю в приемной и зашла к директору одна: думаю, раз я в трауре, он наедине со мной будет добрей. Так он — нет, ты представляешь? — стал со мной торговаться: предлагать мне встретиться с ним в городе! Скажи, как назвать это, а?
— И что же Ты? — спросил я.
— А ты как думаешь? — глянула Ты на меня резко, и я понял: Твои нервы на переделе — можешь взорваться.
— Прости, — я незаметно сжал Твою руку.
— Мне полагалось хлопнуть дверью, — продолжала Ты шептать, — но без директора здесь никто пальцем не шевельнет! Я просто сказала: "Нет". Господи, ну почему они все такие?..
Молча стояли у гроба мужчины; молча стояли старухи в платках; всхлипывала Клавдия. "Ты поплачь, поплачь, Клавочка, легче будет", — уговаривали ее старухи… Женщины наклонялись и прикладывались губами к бумажному венчику со славянской вязью на темном лбу покойницы. Подошла и Ты, приложилась и снова вернулась, взяв меня под руку — моя рука придавала Тебе надежности. Над могилой стояла спокойная, несуетная тишина. Может, именно такими: в скорбном молчании перед приобщением уходящих от нас к вечному покою, — и должны быть похороны?
— Ну что, будем опускать? — сказал кто-то. И уже кто-то взялся за крышку, а еще кто-то стал примащивать бруски поперек могилы. И тут Ты шагнула вперед и крикнула:
— Постойте! Как же так? И это — всё?
Все замерли и удивленно вскинули на тебя глаза.
— А чего еще? — недоуменно спросил Петр.
— Но ведь… человек же уходит, бабушка! — воскликнула Ты, решительно идя к гробу, так что все невольно расступились. — Она же родилась здесь и всю жизнь прожила вместе с вами, у вас на виду! Неужели некому сказать о ней доброго слова? Чего молчите? Сколько она снопов в войну связала, земли перепахала, сколько мешков с зерном, с картошкой на своих худых плечах перенесла, сколько людей накормила, коров передоила, телят вырастила! У нее же руки всегда черные были! И ее за это вот так, молчком, в яму — и ни слова благодарности за то, что жила среди вас? Не сказать ей вслед "прости"? — Твой голос сорвался, и Ты замолчала, не в силах больше говорить: еще фраза — и, я чувствовал, разревешься. Я подошел к Тебе и взял под руку; Ты ткнулась лицом мне в плечо и в самом деле всхлипнула.
— Успокойся, — шепнул я Тебе. — Всё — как и должно быть.
Кто-то из мужчин пояснил по поводу Тебя: "Расстроилась — не в себе", — а другой добавил: "Водки ей надо дать маленько". Кто-то уже услужливо протянул Тебе налитую стопку: "Выпей, легче станет!"
— Не хочу, чтобы — легче! — отвела Ты от себя стопку, снова подошла к гробу, поклонилась и сказала: — Прости, бабушка, нас всех. И маму мою прости, и меня тоже — что давно не была, не навестила, пока Ты была жива. Но я все-все помню, и буду помнить о тебе всегда! — сказала это и снова отошла и взяла меня под руку.
— Вот ты за нас и сказала, — грубовато похлопал Тебя по спине Петр и развел руками. — Такие вот мы,
А уже слышно было, как заколачивают гроб, как потом, командуя друг другом, опускают его в могилу, и как ударили по нему куски твердой глины…
* * *
А уже дома, на поминках, когда усадили и отпотчевали поочередно две партии людей (родственницы хозяйки, и Ты в том числе, сбились с ног, разнося блюда и бутылки с водкой, а потом делая уборку за каждой партией и снова накрывая столы) — "свои" сели только под вечер. Набралось человек двадцать. Проголодались ужасно, так что дважды никого приглашать не было нужды — уселись вмиг, как только стол оказался готов. На минуту гомон утих; слышался лишь звон посуды: накладывали в тарелки еду и наливали в стопки водку. Тут Ты поднялась и сказала, приложив руку к груди:
— На кладбище я сорвалась — простите, ради Бога! — и поклонилась всем.
— Да ладно, — сказал кто-то миролюбиво, — всё нормально! Сказала, и хорошо. Давайте помянем бабушку, а то уж водка прокисла. Чтоб земля ей, значит, пухом! — и все выпили и дружно застучали ложками. А когда выпили по второй и снова закусили — пошел по траурному застолью гулять говорок, сначала робкий: "Могла бы и еще пожить", "А
Мы с Тобой сидели в самом центре стола. Ты выпила водки, порозовела, оживилась и заговаривала теперь то с Петром, то с двоюродными братьями, то с женщинами, с которыми накрывала столы и с которыми уже перезнакомилась, и общалась с ними на их корявом языке, в котором, однако, есть свои условности, свои табу и свои словечки… Я уж забыл этот язык: понимать — понимал, а изъясняться не умел, поэтому сидел молчком, лишь тайком наблюдая за Тобой — как легко и свободно теперь Ты со всеми держишься, и радовался тому, что у Тебя столько родственников, что Ты — среди своих, и чувствуешь с ними живую тесную связь.
