Макс достает что-то из кармана джинсов, от чего у меня гулко ухает внутри. Я знаю, точнее так, догадываюсь, что спрятано в его кулаке. Он раскрывает ладонь и, не спрашивая моего согласия, надевает на безымянный палец правой руки кольцо с аккуратным камнем, сверкающим при свете софитов в танцевальном зале. Оно идеально подходит мне по размеру, словно создано по точным меркам. От этого момента стук сердца становится одним большим протяжным гулом, отдающим в каждой клеточке ощущением, осознанием, принятием счастья. Это слово какое-то диетическое. И не может в полной мере отразить происходящего у меня внутри. Я тянусь к щеке Макса правой рукой, все еще не веря в реальность происходящего. Если это сон, то я отказываюсь просыпаться.
Мы не половинки друг друга.
Мы оба целые.
Но эти два целых становятся чем-то больше, когда они добровольно сдаются чувствам и снимают короны своего “эго” и готовы быть по-настоящему ВМЕСТЕ. Разделить друг с другом все, до последнего вздоха.
– Я согласна, – зачем-то говорю это вслух, вызывая легкую улыбку на губах Макса, которые так и тянет целовать еще и еще.
– Ты сказала “да” пять лет назад. Как ты говоришь? Всегда можно передумать? Не в этом случае. Ты всегда была, есть и будешь Булатовой, – согласно киваю и оборачиваюсь на шум сзади, оставаясь в объятиях мужа, и вижу Оливку.
Она вбегает в зал и на какое-то мгновение нерешительно застывает при виде нас. Я поворачиваюсь всем телом к ней, чувствуя спиной жар от прилипшего ко мне Макса. Беру его за руку, ободряюще сжимая.
– Оливка, – вырывается у Макса, разливаясь по мне терпким какао со вкусом розового перца и кардамона. Шмыгаю носом. Хочу что-то сказать дочери, но рот отказывается говорить. Мы одновременно присаживаемся и тянем руки к нашей малышке, которая задумчиво нас рассматривает и что-то обдумывает в своей голове. – Беги же к нам.
Ей не требуется повторное приглашение.
Она бросается в наши объятия. Макс сжимает нас обеих, от чего Лив хихикает и визжит.
– Ты плачешь? – Удивленно спрашивает Лив у Максима, и я замечаю две влажные дорожки на его щеках.
– Плачу, малышка, – он смотрит на дочь с таким обожанием, что мой подбородок предательски дрожит, говоря громче сдерживаемых слез.
– Разве волки плачут?
– Только когда счастливы. Когда рядом их волчица и когда держат на руках своего любимого волчонка… – Лив внимательно смотрит на Макса, потом на его руку с волчьей татуировкой. Вижу, как она анализирует сказанное, а мое сердце из мышечного органа становится теплой лужицей с соленым привкусом. Уголки губ дочки вздрагивают в робкой улыбке.
– Ты хочешь быть моим папой?
– Я и есть твой папа, малышка. И я тебя так сильно люблю, – он зарывается в ее кудряшки и замирает, прижимая к себе. Его плечи дрожат. Как и мои.
Мой сильный, жесткий, бесстрашный волк, что когда-то обманчиво пугал меня своими острыми клыками, вернул себе свою стаю.
***
С кольцом на пальце и ванильной посыпкой на оттаявшем сердце наблюдаю с берега за двумя Булатовыми, отцом и дочерью. Они хлюпаются в озере, как ненормальные, не обращая внимания на ледяную воду. У обоих синие губы, зубы стучат, кровь играет по телу, но они упорно отказываются выходить из воды. Моржи! Чокнутые! Мои.
– Макс, она задубела уже, простынет! И ей пора спать! – Только эти доводы приводят новоиспеченного отца в чувство.
Он не отвечает мне. С момента наших признаний и сцены с Оливкой, он все свое внимание посвящает ей. И только ради этой юной леди я готова отойти на второй план.
На ночной сон Лив едет на широких плечах Макса, размахивая полотенцем, как шашкой. Я не могу оторваться от вида на его спину, крепкие ягодицы в купальных шортах, от черных рисунков, поселившихся на его теле, но для порядка ворчу, чтобы моя рыбка срочно вытиралась. Они делают вид, что не слышат меня, и продолжают вести свою игру, в которую меня не берут. И пусть! Смеюсь. Наблюдаю за ними и хочу навсегда запомнить этот момент. И многие другие. У нас вся жизнь впереди.
Мне приходится уйти к ребятам из отряда, проверить, что все готовы к отбою, а когда я возвращаюсь к своей комнате, беспокоясь, как бы малышка не уснула в мокрых трусиках, вижу, что они сохнут на бельевой веревке на улице. От таких простых деталей его отцовства меня бросает в дрожь. И она усиливается, когда я вижу, как эти двое спят в обнимку под одним одеялом, забыв выключить лампу на прикроватной тумбочке. Между ними – медвежонок Лив. Куда без него. Рядом с кроватью на полу – наша любимая книжка про свинку-балеринку. В комнате так пахнет счастьем, что меня распирает изнутри. Этот запах ни с чем не перепутаешь. Я так и стою, засмотревшись на них, пока Макс с закрытыми глазами, не заставляет меня вздрогнуть от своего шепота.
– Так и будешь подсматривать? Или присоединишься?
Подхожу на цыпочках. Сажусь на пол у кровати. Целую Макса в плечо и льну к нему всем телом. Он показывает жестом на противоположный край кровати. Послушно иду к ним на узкую для нас троих кровать.
