Макс лежит в свежей футболке. Из-под одеяла торчат сухие шорты. Когда он успел переодеться? Я же решаю сделать вид, что мне жарко и скидываю с себя всю одежду, оставаясь в нижнем белье. Ловлю его возбужденный взгляд с хитринкой. Многообещающий. Пожароопасный. Будоражащий кровь. Мне жарко, но я забираюсь к ним под одеяло. Лив лежит между нами, прижимаясь к отцу. Я обнимаю их обоих. Макс следует моему примеру и кладет руку поверх Лив мне на спину, слегка поглаживая ее пальцами.
– Я. Тебя. Люблю.
Наконец-то я могу сказать ему в открытую то, что чувствую. Его взгляд темнеет.
– Врешь.
Знаю, что так легко выбросить из памяти годы страданий он вряд ли сможет, но я готова и к этому.
Малышка начинает недовольно морщиться и шевелиться. Нам приходится затаиться. Нам так много нужно друг другу сказать. За многое попросить прощение.
– Ты можешь идти, я посплю с ней.
Отрицательно кивает из стороны в сторону головой.
– У меня есть дочь, – вижу, что он до сих пор переваривает эту новость.
– И сын, – добавляю я.
Он на мгновение застывает.
– И сын, – повторяет Макс, не отказываясь от статуса отца для своего брата.
Мой благородный мужчина или не готов пока рассказать мне правду о Кирюшке, или не планирует и вовсе. В этом весь Макс. Он мало говорит. Но много делает. И каждый его поступок громче любых обещаний, признаний, извинений. Но я не хочу оставлять между нами ни одну тайну.
– Я знаю, кто его отец. Мне рассказала Карина. Мне так жаль, что все так произошло, – слегка поднятая бровь выдает его удивление от услышанного. – Больше никаких тайн.
– Никаких тайн.
Макс выбирается из-под одеяла, когда Оливка перестает реагировать на наш шепот, подает мне руку и помогает встать. Я жду, что он начнет меня обнимать, целовать, но вместо этого он зачем-то берет телефон и набирает мой номер, сам же отвечая на свой звонок. Наблюдаю за его манипуляциями, ничего не понимая.
– Радионяня, – он показывает на телефон и тянет из комнаты, только тогда я соображаю, что он что-то замыслил и сделать это хочет не в одной комнате с ребенком. Включенная громкая связь оповестит нас, если ребенок проснется.
Мой муж гений. Я так долго называла дядю Женю мужем, что сакральное значение этого слова потеряло первоначальный смысл. И сейчас он наполняется с новой силой.
Одеваюсь. И мы молча идем в спальню к Максу, держась за руки. Между нами хоть и был секс, но сейчас меня обуревает смятение, как в первый раз. Это странно. Ладонь влажная, хочу вырвать ее из руки Макса, но он лишь крепче ее сжимает, чувствуя мое волнение. Я запинаюсь на ровном месте. Тело впадает в ступор и становится ватным.
В комнате Макс не выключает свет. Задергивает шторы. И поворачивается ко мне. Он надвигается на меня огромной, всепоглощающей массой. Под его взглядом плавлюсь и рассыпаюсь на части. Позволяю себя раздеть. Стою перед ним обнаженной, замирая от того, что он собирается со мной сделать.
Он не набрасывается на меня, как я того ожидаю, а внимательно исследует руками, как доктор широкого профиля, ощупывая тело мягкими невесомыми прикосновениями.
Ласкает сначала виски и щеки, и от этих простых движений я уже возбуждаюсь, чувствуя, как скапливается жар внизу живота. Вижу, как его тянет прикоснуться ко лбу, но он словно не решается. Беру его руки в свои и кладу их на место, где уже не видно шрама, но мы оба помним его.
От прикосновения ко лбу вздрагиваем оба.
Макс снимает с моих волос резинку, расправляя их по плечам и спине, поднимает резинку к моим глазам, а потом разворачивает меня к себе спиной и заводит за нее мои руки. Надевает резинку на запястья рук, как наручники, показывая, кто тут будет главным. Поворачивает к себе. Ловлю его взгляд на моей груди и рапирах-сосках. Но он спускается к ним только после “осмотра” шеи и ключиц, заставляя меня подрагивать в ожидании продолжения.
Проводя плавные круги по налившейся груди, он на ней не задерживается, а спускается к шраму на животе и встает на колени, оставаясь полностью одетым. Он исследует его сначала руками, затем губами, попутно гладя меня по ягодицам, слегка касаясь пространства между ног. Целует низ живота и обрывает начатое. Я начинаю семенить ногами и протестовать, когда он встает и отстраняется от меня, чтобы рассмотреть в полной мере.
– Так не пойдет, Макс, – освобождаюсь от резинки-наручников и начинаю снимать с него футболку.
– Муж, – поправляет он меня.
– Муж, – покорно вторю его словам эхом.
– Жена, моя жена, – он берет мое лицо в ладони. Его нежность обезоруживает мой напор и желание вобрать его в себя прямой сейчас. – Ты вернулась за мной, как и обещала в своих смс. Ты отправляла их, думая, что я смогу когда-нибудь забыть тебя?! Глупышка-Рапунцель, я никогда тебя не забывал.
Говорят, в одну и ту же реку нельзя войти дважды.
Мы с Максом ставим это убеждение под сомнение своим примером. Мы заново переписываем нашу историю, которая началась так внезапно, вспыхнув, как сухой хворост в лесу, политый бензином, и опалив нас неуправляемым огнем так, что кожа кусками сошла до живого мяса.
