Я только сейчас вспоминаю, что ни разу не позвонила Оливке, начинаю искать телефон, вспоминаю, что Макс закинул сумку на заднее сиденье.
– Телефон, он ведь у меня на беззвучке. Мне, наверное, звонили, – мы одновременно тянемся назад и стукаемся лбами. Два барана!
– Держи, – он аккуратно подает мне сумку и рывком трогается с места. Теперь он несется так, будто поскорее хочет избавиться от меня.
На телефоне ноль пропущенных от мамы, парочка от дяди Жени и один от Эми. Я опять называю про себя дядю Женю дядей Женей. Захожу в сообщения, там одно от мамы. Отправлено полчаса назад.
Читаю: “У тебя все в порядке? Оливка плачет без тебя. И требует Макса, чтобы пожелал ей спокойной ночи. Но ты не торопись. Я справлюсь”.
Смотрю на Макса. Знал бы он, как сильно его ребенок чувствует, что папа, настоящий папа, рядом. Как родная кровь зовет его. Оливка. Наша Оливка. Вся наша история, со всеми ее драмами, стоила этого чуда.
– Что там? Как Оливка?
– Не спит до сих пор. Плачет. Просит, чтобы ты пожелал ей спокойной ночи… – Зачем-то пересказываю ему сообщение от мамы. – Обычно я читаю ей сказки перед сном. Она никогда не засыпает без меня.
– Ты хорошая мама, Аделина. Я зайду, пожелаю Оливке сладких снов.
– А ты, уверена, хороший папа, – констатирую этот очевидный факт. Если он так добр к “чужому” ребенку, то к своему, наверняка, тем более. Дядя Женя обожает Оливку, но, как бы он ее не любил, он ей не родной отец.
– Ты не обязан это делать…
– Я хочу, Аделина. Если ты разрешишь.
– Разрешаю…
Мы подъезжаем к дому. Оба несемся в дом. Со стороны, наверное, мы выглядим, как вырвавшиеся на редкое свидание молодые родители, которые теперь бегут к своему ребенку. На пороге нас встречает зареванная, опухшая Оливка, мама на коляске за ней и хмурая няня-медсестра. Пытаюсь обнять дочь, но она вырывается и прыгает на руки к Максиму, чем повергает меня в шок. Она никогда меня не отталкивала. Смотрю на маму – она пожимает плечами вопросительно смотрит на меня. Показываю, что он ничего не знает. Пытаюсь забрать дочь к себе, но она упорно меня игнорирует и кричит, что я плохая. У нее начинается самая настоящая истерика, какой я давно не помню. Точнее так. Впервые она ведет себя так странно.
Макс уговаривает мою, нашу дочь чистить зубы перед сном и говорит мне, что сам ее усыпит. Я в ауте от событий этого дня. Я с трудом передвигаю ноги. Соглашаюсь на его предложение, жду, пока они освободят ванную, и уставшая иду в душ.
Снимаю толстовку Макса и испорченное платье. Быстро смываю с себя грязь от лесных прогулок. Вытираюсь и вспоминаю, что не взяла с собой в ванну сменную одежду. Заворачиваюсь в полотенце. Выхожу. В комнате тихо. Мамы на кухне нет. Она уже спит, в моей-ее комнате погашен свет. Няня спит на диване. Быстро они. Меня не было от силы минут пятнадцать. Крадусь, на цыпочках, до спальни, надеясь, что Макс успел уйти.
Приоткрываю дверь. Макс полулежит на кровати. Одной рукой он обнимает спящую Оливку с ее любимым медвежонком. В другой держит книжку. При виде меня он начинает осторожно освобождаться от объятий Лив. Я пропускаю его в дверях. Он, не прощаясь уходит. Слышу на улице рев мотора. Он становится все тише. Макс уезжает. Но в этой комнате остается его незримое присутствие. И картинка счастливой семейной жизни в моей голове, где отец усыпляет дочь.
Макс
Всего за сутки своего приезда Аделина смогла въесться мне в кожу, как кедровая смола, которую, сколько не оттирай, просто так не исчезнет. Только я не хочу ее “убирать”, а добровольно вязну в ней все глубже и глубже, зная об одном ее удивительном природном свойстве.
Михалыч, коренной сибиряк и заядлый таежник, называет смолу кедра “живицей”. Он много раз говорил мне в детстве, что она способна заживлять раны и порезы. Так вот, в моем случае, Аделина Потапова (не могу выкинуть ни Аделину, ни ее чертову фамилию из головы) и есть “живица”, только она исцеляет раны поглубже. Она заставляет сердечную мышцу становиться цельной и сокращаться не только от боли, но и от давно забытых желаний. И дело не в сексе. Не только в нем.
Как же задрали меня эти навязчивые мысли о ней и о ее ребенке. О Потапове. Но больше всего меня пугает даже не маниакальная повернутость на девушке, которую я совсем не знаю. А мои кривые мозги, которые так обложились воспоминаниями о Кире, что видят ее в Аделине, несмотря на то, что они такие разные.
Кира хоть и была дерзкой своевольной сексуальной кошкой, в ней было много страхов. Она пыталась казаться бесстрашной, но я видел ее эту беззащитность, которая покоряла меня каждый раз и помогала чувствовать рядом с ней ее викингом, защитником. Правда, с функцией этой я не справился в итоге. И теперь пожизненно хожу с этим бременем вины, пытаясь в память о ней делать что-то хорошее. Аделина же совсем другая. Она реально готова выцарапать глаза каждому, кто попытается ее обидеть. И мне в том числе.
Прячусь от этих мыслей в месте, куда прихожу каждый день.
