– У меня нет к тебе чувств, – она вот-вот разрыдается. Не понимаю, от того, что врет или я так сильно ее пугаю. – Я вызову такси, не хочу впадать в истерику в твоей машине. Если я даже попытаюсь не смотреть на эти стекла, вероятность, что меня накроет истерика, очень высока. Поверь, тебе лучше этого не видеть.
Она меня боится, прикрываясь выдуманной паничкой. Что ж, будем лечить ее “страхи”, а заодно и отвлекать мои руки от желания поселиться на ее теле. Я достаю из багажника биту и сношу к херам лобовое стекло.
– Прокатимся с ветерком. Садись. На улице темнеет. Не могу же я бросить в лесу жену Потапова. Иначе твой муж вырвет яйца мне, – снимаю футболку и стелю на ее сиденье, чтобы не поцарапала свою великолепную задницу.
Внутри гром и молнии. Даже акт вандализма над машиной не утоляет мою потребность крушить все вокруг. По дороге мы о чем-то говорим, но я ни хрена не соображаю, о чем. Вижу, как она трясется и говорю себе, что еду медленно, только потому что боюсь заморозить жену Потапова. Ни хрена! Я просто хочу, чтобы она, пусть даже ненавидящая меня, еще немного побыла рядом. Вспоминаю про толстовку в сумке со спортивными вещами, останавливаюсь, чтобы дать ей ее. И тут Ада окончательно срывает с меня чеку вопросом про поцелуй. И я решаюсь проверить, что же она на самом деле испытывает ко мне.
Происходит взрыв.
Мои принципы остаются под завалами всей той херни, что борется с моими инстинктами в голове. Я начинаю безудержно ее целовать, врываясь в ее рот своим языком. Меня трясет. Сначала от возбуждения. А потом от осознания.
Она не отвечает мне.
Она трясется от страха и рыданий.
Я отрываюсь от нее.
В ушах звенит. Плетусь в лес, подальше от нее. Мне нужно привести себя в чувство.
– Ты куда? Не уходи. Прошу, – она для приличия меня окликает. Знала бы ты, Ада, что внутри меня происходит, ты бы запрыгнула в тачку и умотала в свою Москву.
– Мне надо остыть. Пять минут. Надеюсь, ты не угонишь тачку, – на этих словах меня передергивает. Я ловлю еще одно гребаное дежавю.
Когда-то Кира бежала от меня в моей тачке.
Оборачиваюсь.
Силуэт Ады до одури напоминает Кирин. Что же со мной происходит? Я схожу с ума? Иду в глубину леса и начинаю херачить кулаками об дерево. Физическая боль не притупляется. Она смешивается с мыслемешалкой в голове. Насильно возвращаю себя к машине, когда слышу, как Ада сигналит.
– Это больше не повторится. Прости, – мой рот говорит то, что я не хочу принимать. Но игнорировать ее реакцию уже не могу. – Я все понял, Аделина. Тебе больше нечего бояться. Я накосячил, напридумывал себе чего-то… Как там говорят, мир, дружба, жвачка и давай останемся друзьями?
Веду себя и дальше, как идиот, протягивая ей мизинец.
Она беспокоится о дочке. Везу ее домой к Наталье Андреевне и собираюсь сразу же уехать, но меня останавливает Оливка.
А дальше.
Дальше этот бесконечный пиздецовый день заканчивается сказкой на ночь самой прекрасной девочке на свете и полуголой Аделиной в дверном проеме.
Я больше не могу вынести все это.
Завтра же с головой рюхнусь в работу, во что угодно, только бы отключить в голове мысли о запретной беглянке.
Какой-то шутник желал мне ада с телефона Киры? Так вот. Пожелания сбылись. Я прыгнул из ада своей вины по имени “Кира” в персональный ад по имени “Аделина”.
Аделина
– Ты же сказала Теме про парашют, про переломы, чтобы для него это не было неожиданностью, как для меня? – Мы с мамой проворачиваем фокусы с ее переодеванием на кровати в позиции лежа. Мама шутит, что не хотела добровольно заменить вечные джинсы на юбки и платья – гипс внес свои коррективы.
– Ага. Даже не верится, что сегодня, наконец, увижу сына. А как ты? Готова ко встрече? – Мама внимательно смотрит на мою реакцию.
– Нет, – шепчу и одновременно наблюдаю за Оливкой, которая играет на полу в новый конструктор, не хочу, чтобы она вникала в наши разговоры. – Мам, я не знаю, когда конкретно скажу ему, буду действовать по обстоятельствам. Но в ближайшее время. Слово скаута. И еще раз прости, что заставила врать и тебя.
– Знаешь, я так боялась, что ты что-нибудь с собой сделаешь сгоряча или сбежишь без обратного адреса, оборвав все связи, если я нарушу клятву, что пошла на этот шаг. Сначала врала из страха, потом по привычке. Но всегда надеялась, что однажды наступит день “икс”, и мои дети обретут спокойствие и счастье, – мама садится на кровать и начинает теребить пуговицы на платье. – Я понимаю, как сложно носить ложь внутри себя и как еще сложнее освободиться от ее оков. Я тебя не осуждаю. Сама наворотила делов в молодости. И до сих пор расплачиваюсь за свои грехи.
– О чем ты, мама? – Вспоминаю, что не в первый раз она говорит о тайнах прошлого. – Расскажешь?
