Взгляд поднимает, чтобы убедиться. Тут же закусывает губы, скулить начинает, слезы по щекам льются, но девочка моя упрямо держится.
Держится, пока не шагаю, чтобы обнять.
Стоит лишь прикоснуться, неровный ряд задушенных всхлипов ломается, и Ю выпускает крик. С этим криком вдыхает в меня боль такой интенсивности, что кажется, как только она дойдет до сердца — умру.
Спасает лишь то, что умирать я не имею права.
Нет, умирать я не имею права.
Господи… Дай силы… Дай…
И все эти силы я использую, чтобы прижать бьющуюся в истерике Юнию еще ближе к своему разодранному сердцу. Перебиваю ее нежным ароматом запах крови, который так проворно подтягивает память. А в остальном… Все на облегчение ее страданий ставлю. Даже когда крик переходит в хрип, выплескивает в меня столько всего, что плоть одновременно и процессу горения поддается, и режиму заморозки. Разрезает кристаллами льда, распирает и сжигает дотла.
Мокрый по пояс, исцарапан, местами даже покусан. Зажимая зубами кожу у меня на плечах и груди, Ю тормозит истерику.
— Блядь, Зай… — злюсь на уничтожающее ее упрямство. — Да выкричись ты, мать твою!
Мотает головой. Губы растерзаны в кровь. Слезы бегут безостановочно.
Задыхается. Заикается. Захлебывается.
— Не х-хочу кри-чать… Не б-буду б-боль-ше…
— А что ты хочешь? Дать тебе чертово лезвие?
Кивает, выражая не только безумную зависимость от этих проклятых повреждений, но и стыд, и страх.
— Что будешь делать? — сохраняю ровный тон строгого родителя, в то время как психологически от ужаса до отчаяния летаю. — Давай сразу проясним: наносить себе раны я тебе больше не позволю, Ю. Чего бы нам это ни стоило. Запомни это раз и навсегда.
— Нам? — протягивает потрясенно.
— Это наша общая проблема.
— Нет… Ты не можешь… Не должен… Просто отдай мне мои вещи, и…
— И что, Ю?
— Я уйду…
— Куда ты уйдешь? — выдыхаю крайне спокойно, тогда как рвется крик. — От меня уйдешь? Уйдешь, Ю?
Прячет новые потоки слез. Но я обхватываю ее лицо ладонями и заставляю поднять взгляд.
Глаза в глаза. И этого достаточно, чтобы завыть в голос.
— Хочешь, режь меня, Ю. На, — вкладываю бритву в ее трясущуюся ладонь. Она ее вдруг и брать не хочет. Рыдая, отдергивает руку. Но я сжимаю ее пальцы вокруг рукояти. — Держи! Режь!
— Нет, нет, нет… Нет!
— Почему нет-то?
— Тебе я причинять боль не хочу! — кричит сердито и отрывисто. — Ты с ума сошел?! Ни за что!
Разжимаю пальцы, и бритва тут же падает на пол.
Юния закрывает ладонями уши и выбегает из ванной. Следую за ней, пока не нагоняю в зоне гостиной. Разворачиваю лицом.
Тяжело переводим дыхание. В унисон. Не прекращая сражаться взглядами.
— Если не хочешь причинять боль мне, то помни, Ю, что каждая твоя рана для меня болезненнее собственной, — сообщаю с устоявшимся, но не всеобъемлющим спокойствием.
Она отвечает громоподобными рыданиями.
У нее трагедия. Ебаный конец света. Понимаю. Знакомо.
— Ты не должен был это знать… Не должен… Не должен… — повторяет, как заведенная. — Боже… Нет, нет, нет… Я этого не переживу теперь…
— Переживешь, — выдаю сдавленно, когда толкается мне в грудь головой, выбивая весь воздух.
Обнимая, восстанавливаю дыхание.
А вот Юнии его не хватает критически. Слышу, как заходится.
— Ну же, Одуван. Проорись. Я все о тебе знаю.
— Все?..
— Все.
— Я… Мне… Мне уйти надо…
— Не надо.
— Пусти… — бьется в панике. — Пусти!
— Не пущу.
— Я тебя ненавижу!
— Ок, — принимаю без каких-либо проблем.
А вот ее следующий выпад пропускаю.
— Я тебя люблю!
Засаживает под дых.
Прищуриваясь, стискиваю зубы.
— Ты слышал?! Ты же мне никогда подобного не скажешь!
— В этом слове ни хрена ценного нет.
— Только для тебя, Ян! Пусти! Пусти! Пусти… Ну, пожалуйста… Пожалуйста!! — от агрессии до жалобной мольбы мечется посекундно. — Пусти!!
— Взрывайся, Зай. Не держи. Держать — моя прерогатива.
Она замирает.
Смотрит глазами, полными слез, дрожит губами и снова нападает:
— У тебя всегда все «терпимо»!
Толкая меня в грудь, снова пытается уйти.
И снова я ей этого не позволяю.
— Да ты… Ты достал меня! Я сейчас… — глядя мне глаза, дышит так часто, что физическое состояние выходит на передний план.
Я боюсь, что этот приступ перерастет во что-то фатальное.
Но тем же ровным тоном подталкиваю:
— Взрывайся.
Она глубоко вдыхает, протяжно выдыхает и, наконец, вопит. Вопит с таким ужасом, что мне, чтобы сдержать собственный рев, приходится окаменеть, остановив все функции.
На финальных аккордах отмираю. Едва успеваю подхватить на руки, когда полностью обмякает. Уверен, что отключилась. Несу к кровати, словно тряпичную куклу.
Господи… В каком аду она побывала?
Господи… Дай мне силы…
За грудиной что-то разбухает и подпирает горло. Глаза режет выедающей слизистую влагой.
Сглатываю. Сглатываю. Сглатываю.
С трудом, сука, эту сырость проталкиваю. Судорожно вздыхаю, когда пути освобождаются, но продолжают неестественно сокращаться.
— Я-я-ян… — шелестит Юния, оживившись. Не давая возможности отстраниться, цепляется за мои плечи. — Я-я-ян…
Слышу, что ей до сих пор не хватает дыхания.
— Я здесь, Ю. Остаюсь с тобой. Вот моя рука. Держи.
— Держу, — шепчет, пока сплетаемся пальцами.
