Взглядами сцепляемся, когда сажусь на кровать рядом с ней.
Понимаю, что нужно переключить ее внимание. Отвлечь от того, что тревожит. Полностью придет в себя, будем говорить дальше.
— Можешь спеть, Зай?
— Нечаев, ты в своем уме?.. Нет, это я… Я сошла с ума…
— Спой, Ю.
— Я не знаю, что… — протягивает, продолжая всхлипывать. — Ни одной строчки в голове…
— Як зійдуть сніги із гір потоками, ой, глибокими, навесні. Квіткою наснишся синьоокоювдалині мені, вдалині… — заряжаю приглушенно, чтобы задать старт. Ю затихает. Смотрит и даже не моргает. На миг и дышать прекращает. — Знаешь же эту песню? Ты пела ее на одном из концертов в девятом классе. Ну давай, вспоминай, — шепчу осторожно, чтобы не нарушить исцеляющий вайб, который с первых нот удалось поймать. Неосознанно сдвигаю брови, но продолжаю старательно: — Але осінь отой слід листям не вкрила, бо до тебе навесні я повернусь, мила… Твої руки я візьму знову в свої руки, не розквітне поміж нас жовтий квіт розлуки.
И замолкаю, едва она подхватывает:
— Не ховай очей блакитний промінь, заспівай мені в останній раз. Пісню ту візьму собі на спомин. Пісня буде поміж нас! — дрожь постепенно пропадает из голоса Ю. И пару строк спустя я уже заслушиваюсь его чарующей мелодичностью, жмурясь, как когда-то давно. Сердце становится тяжелым, а дыхание — поверхностным, но я не делаю ничего, чтобы с этим бороться. — Бо твій голос, бо твій голос — щедра повінь. Я мов колос, зелен колос нею повен.
— Жовтий лист спаде, і виросте зелений, а ти в пісні будеш завжди біля мене[1], — присоединяюсь на последних строчках припева.
После этого мы молчим. Но тишина ощущается комфортной.
— В первый год в Германии я много раз пробовал сыграть мелодию к этой песне на гитаре, — делюсь долгие минуты спустя, нежно лаская ее пальцы.
Она в ответ гладит мои. И этого достаточно, чтобы сердце пропускало удары.
— Получилось?
— По-моему, ни хрена похожего, — признаю с подобием на улыбку. — Но для кавера довольно неплохо.
— Сыграешь как-нибудь?
— Обязательно, — обещаю. И сразу же возвращаюсь к серьезному разговору: — Зачем ты это делаешь, Ю?
Она вздыхает и пытается забрать руку.
Сжимаю.
Взгляд тоже удерживаю.
— Когда накрывает тревога, порезы отрезвляют сознание, дают возможность с душевной боли переключиться на физическую и дарят чувство контроля… Я знаю, что это ненормально. Я с этим справилась в конце первого года без тебя. Все, что ты видел — это старые шрамы. После твоего возвращения я сделала два.
— Когда?
Блокируя эмоции, собираю факты для последующего анализа.
— Первый раз, когда ты задержался в командировке, — шепчет, потираясь щекой о подушку. — Меня разобрала паника, что ты снова пропадешь.
— А второй раз?
— Когда ты вернулся… Я боялась идти к тебе в кабинет…
— Чего боялась?
— Того, что из-за тоски не справлюсь со своими чувствами.
— Значит, в прошлом тоже из-за меня началось?
— Ну да… Это всегда было связано с тобой.
— Ю, — выталкиваю сипло, наклоняясь, чтобы прикоснуться к ее лбу своим лбом. — Ментально я всегда с тобой. И я сделаю все, чтобы быть с тобой и физически. Во всех проявлениях. Я вылезу из кожи, Ю. Хребтом лягу. Но если что-то или кто-то в какой-то момент помешает, ты должна понимать, что я вернусь. Всегда. Выбор давно сделан. Ты самый важный человек в моей жизни. Ты — всё.
[1] «Пісня буде поміж нас», Владимир Ивасюк.
© Юния Филатова
Второй раз я просыпаюсь на рассвете. Открывая глаза, с опаской дышу. Боюсь, что снова накроет.
«Раз, два, три, четыре…» — считаю мысленно.
И на пятой секунде с тихой радостью убеждаюсь в том, что сердце бьется спокойно.
Вдыхаю глубоко. Медленно выдыхаю.
Ян обнимает со спины. Одна его рука находится под моей шеей и сжимает плечи, вторая обвивает талию. Нога просунута между моих ног, не позволяя сомкнуться коленям.
Я не помню, в какой момент мы освободились от одежды, однако сейчас совершенно точно оба полностью обнажены.
Мне нравится ощущение давления эрекции Нечаева, но еще больше по кайфу стыковка его мощной груди с моей спиной. Согревающий жар и завораживающая мужская сила дарят чувство безопасности, в которой хочется нежиться вечность.
И все же… Накопив впечатлений, я осторожно освобождаюсь, чтобы подняться.
— Рано еще. Спи, — сипло выдыхает мне в ухо Ян.
Сгребая обеими руками, с каким-то невыразимым трепетом прижимает к себе обратно. Тепло так, что впору начинать плавиться, а у меня мурашки бегут.
— Хочу успеть разобрать вещи. Коробки меня нервируют, — шепчу прерывисто.
Замираем.
Пока Ян принимает эту информацию, я ее с опозданием осознаю.
— Раз так… — протягивает глухо и отпускает, давая возможность подняться. — Если что-то из моего барахла будет мешать, смело перекладывай, — добавляет, когда я, стараясь не стесняться своей наготы, спешу в душ. — В общем, ориентируйся на свое удобство. В плане быта я гибок, всегда подстроюсь.
