– Я не мог прийти к тебе. В прямом смысле не мог, Ю. Физически. У меня были перебиты ноги, ребра и часть позвонков. Я не мог ходить, Зай. Я, блядь, не мог.
Небо разражается целой серией яростных ударов грома, а у меня ноль реакций. Не вздрагиваю. Даже не моргаю, пока неоновые вспышки молнии озаряют ярким светом уютное пространство спальни. Застыв в потрясении, вглядываюсь в покрасневшие и блестящие глаза Яна.
Что они видели? Какие муки прожили?
Увы, они подтверждают произнесенные слова. Не ослышалась.
Задыхаюсь от боли и ужаса. Кусая губы, силюсь не плакать, лишь бы Ян мог закончить свою исповедь. Чувствую ведь, как тяжело ему это дается.
– Те твари, которые въебались в нас на трассе, Ю… Все не случайно произошло. Это были люди старого шакала Усманова. Не понравилось ему, что я правду раскопал. Отца тогда освободили, а Усманову предъявили обвинения, помнишь?
– Помню… – не знаю, каким чудом удается вытолкнуть. А после паузы уже прорывается взволнованно: – Ты понял тогда? Они сказали, чего хотят? Почему ты с ними ушел?
– Чтобы тебя не тронули.
В этом весь Ян Нечаев.
Дернувшись, подаюсь ближе. Прикрывая веки, прикладываю к губам дрожащую ладонь.
– Боже… – выдыхаю отрывисто. – У меня до сих пор перед глазами этот момент… Когда ты уходишь… Я же не понимала, почему… Но подсознательно мне было за тебя та-а-ак страшно… Прости… Я не могу не плакать… – шепчу, когда по щекам начинают литься слезы. – Это худшее, что со мной в жизни случалось, Ян… Худшее, что я когда-либо видела – твой удаляющийся силуэт… Смотри, – открывая глаза, показываю руки. – Трясет! – на эмоциях повышаю голос. – Каждый раз так, когда прокручиваю момент, ставший для меня стоп-кадром. А когда снится… – срываясь, хватаюсь за голову. – Я та-а-ак боялась, что больше тебя не увижу! Мне и сейчас страшно! Этот страх по сей день цветет во мне… Как плесень, Ян! Ничего с собой поделать не могу. Но ты должен закончить… Рассказать мне все… Я должна знать… Что же случилось дальше? Что они с тобой сделали? Что?
Нечаев, утешая, гладит мои лицо и волосы.
– Не плачь, Ю. Эта гребаная история не стоит твоих слез.
А у самого в глазах столько боли, что душу выплеснуть хочется. Что-то повреждено внутри. Порезано тем самым лезвием. Лишена опоры. Хорошо, что есть Ян. С отчаянием целую его окровавленную руку. Прижимаясь к груди, на ухо шепчу:
– Как это не стоит? А? Скажи… Скажи, Ян, как может не стоить, если ты для меня всё? Что ты такое говоришь?
До сих пор ведь в голове не укладывается его признание, что ходить не мог.
Как так? Господи, Боже мой, как так?!
Снова в глаза своему Титану смотрю. Сейчас в том пламени, в котором куется самый прочный металл, не страшно утонуть и навек застыть, как та гранатовая пуля. Очень-очень больно видеть тот ад, что он перенес.
– Ю…
Вижу, как у него перехватывает дыхание. Чувствую, как что-то сжимается в груди. Душит. Я своими ладонями растираю. Мотая головой, сжатыми губами дрожу и тихонько подвываю. Слезы брызгами летят, когда пытаюсь справиться с собой.
– Разве ты не понимаешь, что мне нужно забрать часть твоей боли? Разве ты не видишь? Мне нужно! Мне! Расскажи мне все, Ян… Говори, пожалуйста… Иначе наши раны никогда не заживут.
Лицо Яна дергается. Наплывают на него волнами эмоции, которые он с поражающей непреклонностью стоически сдерживает.
Вдох. Выдох. В сторону взгляд отводит. Неподвижно замирает. Собирается то ли с мыслями, то ли с духом.
И, посмотрев вновь на меня, разрывает пространство проржавевшим сипом:
– Усманов уже подыхал. Врачи крест поставили. Зная, что не выкарабкается, он решил напоследок размазать меня. Но не просто убить, а проучить как щенка – оставив калекой.
Его голос звучит тихо, ровно и холодно. В тысячный раз удивляюсь силе, которая таится в этом мужчине, и рыдаю.
– Усмановские псы первым же ударом биты с ног сбили. Еще какое-то время на коленях держался, но меня продолжали косить. Все, сука, кости перебили. Живого места не оставили. Гасили, даже когда рожей в снег нырнул. Все там кровяхой заплевал, бля. В тот момент еще храбрился, всех последствий не осознавал. Когда, наконец, бросили там подыхать, понимал, что главное – не отключиться. Полз по снегу, хотя ничего толком не видел уже… И сорвался с карьера. В тот момент впервые подумалось, что все… Прощался с жизнью, грехи просил отпустить… Ну и знаешь, в последние минуты всегда о самых близких думаешь…
– З-зна-аю, – с трудом протягиваю.
– Я о тебе начал мотать, – делится Нечаев шепотом. Понизив голос, дает понять, что в этом ужасном рассказе самое сокровенное. – За секунды все вспомнил. Этого хватило, чтобы снова броситься наперекор смерти. Вода ледяная и мутная, а над головой лед, потому что уплыл уже по течению. Но мне казалось, что ты с берега зовешь. Слышал твой голос, прикинь?
Я ничего не говорю. Дрожа всем телом, лишь киваю. Внутри так больно, словно в это мгновение все, что Ян описывает, проживаю сама. И вспышки в сознании остроте ощущений способствуют.
