И все равно, отпуская ее, будто себе в ущерб действую. Снова по сантиметру пальцами перебираю, пока наши руки не теряют связку.
Возвращаюсь на крыльцо, чтобы забрать брошенную там сумку. Сжимаю челюсти, губы грызу, но все равно прихрамываю. Чертова нога болит так, что хоть самостоятельно ампутируй.
– Я в ванной буду, – оповещаю на обратном пути.
– Хорошо! – получаю ответ из спальни.
Едва оказываюсь за дверью уборной, отбрасываю сумку и тяжело припадаю к деревяному полотну. Судорожно выпускаю скопившийся в груди воздух. Скрежещу зубами. Тело резко становится липким от насыщенной влаги. И это не дождь. Меня бросает в пот.
Вдох-выдох, вдох-выдох – короткими рывками.
Стягиваю куртку. Футболку срываю. Распускаю ремень и молнию тяну. Наклоняясь к сумке, с трудом сдерживаю стон. Пыхчу и мычу, пока удается достать залитый в шприц препарат. Пошатываясь, добираюсь до борта ванны. Зубами рву упаковку. Сдергиваю джинсы ровно настолько, чтобы обнажить бедра и воткнуть в мышцу иглу.
Едва я ее ввожу и начинаю выжимать «панацею», дверь в ванную распахивается.
Уронив какие-то вещи, Ю застывает как вкопанная. Оторопело следит за действиями, которые я уже не могу тормознуть. Давя глубинный стон, прикрываю глаза – слишком много соли в них собралось. Спину бьет ознобом, в то время как я жду, что сгорю от стыда, что застигнут в таком жалком состоянии.
Выбрасываю пустой шприц, не поднимая век. Еще с полминуты зверем дышу. Наконец, боль идет на спад. Поднимаюсь и невозмутимо натягиваю штаны.
Еще беспокоит, конечно, но я способен стоять и не морщиться – уже отлично.
Склоняясь над раковиной, умываюсь. Прохожусь теплой водой по лицу, волосам, шее, плечам. В висках при этом непрерывно пульсирует мысль, как после этого объясняться с Ю.
Она в таком шоке, что ни одного вопроса не задает. Молча протягивает мне полотенце. Пока вытираюсь, и вещи, которые несла, поднимает.
Глаза в глаза.
Без слов, только на этом контакте, обмениваемся теми чувствами, которые в народе называют любовью. В реале же это то всеобъемлющее и пронзительное ощущение, которое невозможно переварить без травм. Это сверхмощная стихийная лавина. Это обещание без запроса: я буду с тобой, несмотря ни на что.
То, чего я боялся пять лет назад.
И то, что… Неожиданно наделяет невообразимыми силами прямо сейчас.
– Я подумала… – едва ли не впервые Ю раньше меня собирается с духом, чтобы заговорить. – Такой ливень… Твои вещи из сумки, наверное, тоже промокли. Вот, – подает мне стопку. – Я кое-что в шкафу нашла.
Сама успела переодеться в сухую рубаху, которая, скорее всего, еще деду моему принадлежала. Мне протягивает более современный прикид: спортивные штаны и майку. Невольно задумываюсь, кто из братьев тут мог оставить.
– Ты снимай мокрое, – подгоняет чуть более взволнованно. – Я загружу стирку.
Так же молча выполняю просьбу.
Уже одеваясь, отмечаю, что давление спадает, сознание проясняется и светлеет в глазах.
– Ты голодный, наверное.
– Нет, Ю, – сиплю я. Голос совсем пропадает. – Не голодный.
Она кивает и все равно идет в кухню. Я отправляюсь в спальню. Опять-таки чувствую, что нам нужен этот перерыв.
Когда появляется Юния, вожусь с камином. Укладываю поленья, сверху щепки, а под них кусок провощенной целлюлозы.
Поставив на столик поднос с чаем и пряниками, Зая садится на ту самую шкуру, на которой был когда-то наш первый настоящий поцелуй, ее первый оргазм и наш первый секс. Сложно не вспоминать об этом, когда вижу ее здесь. Она же, обхватывая руками ноги, смотрит, как я подношу спичку и разжигаю в камине огонь.
Еще какое-то время молчим, оставаясь неподвижными. Просто наблюдаем за тем, как пламя охватывает все поленья. Слушаем раскаты грома, стучащий по крыше дождь, подвывающий у окон ветер, треск дров и наше звучащее в единую тональность дыхание.
Верчу в руке одну из крупных щепок. Свободно кручу, тогда как есть желание зубами ее зажать и сквозь нее рычать, пока не полопаются сосуды в глазах.
Встаю, не выпуская из ладони скол. Машинально отряхиваю штаны. Прочищаю горло в надежде на то, что смогу говорить. И иду к Юнии. Сажусь рядом на шкуру, осторожно притягиваю к груди. Она выдает какой-то взволнованный вздох и приникает ближе. Впускаю ее между ног, и она, обнимая, почти ложится мне на грудь.
– Ты сделала это из-за меня? – задаю самый тяжелый вопрос.
– Нет… Это связано с тобой. Все с тобой связано, Ян, – шепчет сбивчиво. – Но вины твоей в этом нет. Я не выдержала. Я не справилась. Я, – доказывает, утирая украдкой слезы.
Говорим тихо. Без надрыва. Но в каждом слове не только принятие, но и вековая боль.
– Когда, Ю? Когда это случилось?
И она называет точную дату. Тот день, когда мне делали первую операцию в Германии.
– А я ведь чувствовал, Ю… Господи… – выдыхая это, сгребаю ее крепче. Прижимаю к груди, чтобы замостить образовавшуюся там дыру. – Я чувствовал. Во время операции возникло вдруг ощущение, что меня лезвием секут. Ааа… Это была ты, родная, – последнее обращение позволяю себе растянуть с мукой, вкладывая всю боль, что плещется в груди.
