Вячеслав выбрался на дорожку и пьяной походкой побрел в глубь аллеи.
— Еще девять патронов, господа японцы! Глаза плохо видят… Кто-то стоит, кажется, около дома…
Он остановился и тряхнул головой. Огненная боль стрельнула в позвонок и заставила глухо застонать.
Где-то рядом лениво и хрипло залаял пес.
— Капрал!.. Позвольте, сударь, сударь! — услышал он визгливый старческий выкрик. — Вы откуда здесь?
Любимов тяжело поднял непослушную голову. Перед ним у дверей стоял дряхлый старик в генеральской форме.
— Ха-ха… Вот где моя смерть! — прошептал Вячеслав.
Позади, на стене, послышались выкрики японцев. Словно что-то сообразив, старик быстро приблизился к Любимову и заглянул в лицо.
— Вы ранены, сударь? — спросил он.
— У меня девять патронов… Вы меня не возьмете! — выдохнул Любимов.
— Молчать! Перед вами русский генерал! — Старик отбежал к дому, открыл дверь и все так же визгливо выкрикнул:
— Опять швейцарская под лестницей не закрыта… Капрал, со мной! — и направился на крики японских солдат к стене парка. За ним ковыляла собака.
Любимов с минуту стоял в недоумении. Его сознание мутнело, ноги слабели. «Ловушка?.. Перед вами… русский… Нет, не ловушка!..» — вяло размышлял он, медленно двигаясь к дому.
Дверь захлопнулась, как только он зашел в полумрачный вестибюль. Под лестницей на бельэтаж Вячеслав нашел узкую дверь. Толкнув ее, попал в темную швейцарскую. Напрягая остаток сил, он закрыл дверь на задвижку и привалил столом. Осмотревшись, Любимов заметил топчан и тяжело повалился на него. Теряя сознание, он еще слышал возмущенный голос старика, лай собаки, тяжелый топот японских башмаков по лестнице…
С непрерывными боями советские войска продвигались вглубь Маньчжурии. Три фронта с каждым днем ускоряли продвижение, все плотнее сжимая миллионную армию генерала Ямада. Но японское правительство и двор продолжал интригу за условия мира. Только 15 августа император Хирохито соблаговолил передать через шведского посла высочайшее согласие на капитуляцию.
Маршалу Василевскому заявление японского императора Ставка передала в тот же день. Когда Главком готовился отдать своим войскам приказ о прекращении боевых действий, его радиостанция приняла радиограмму. Содержание ее удивило маршала: начальник штаба Квантунской армии генерал Хата предлагал советскому командованию прекратить боевые действия и начать переговоры о мире.
— Этот генерал перечеркнул рескрипт своего императора, — с добродушной улыбкой и иронией заметил он. — Тот готов капитулировать, а этот предлагает переговоры о мире. Вот и разберись тут.
— А знаете, Александр Михайлович, за этими двумя реляциями скрыт, мне кажется, большой смысл, — отозвался член Военного Совета. — Они наводят на размышление, что Квантунской армии никаких распоряжений о капитуляции или хотя бы о прекращении военных действий не передано. Японский генерал любого ранга не может ослушаться своего императора.
— Похоже, что так, — согласился маршал в тяжелом раздумье. — На всех франтах японцы продолжают упорное сопротивление.
Маршал Василевский надолго задумался. Его слегка припухшие глаза скользнули по карте, на ней он видел не простые карандашные стрелы и линии, а сотни тысяч солдат, движущихся по дорогам и бездорожью, в строгом порядке, подчиненные единой цели.
Перевалив Большой Хинган, идет трехсоттысячный фронт маршала Малиновского. Сухой раскаленный воздух обжигает лица бойцов, стоит комом в горле, стучит в висках, звенит в ушах — и ни глотка воды. Местные водоемы по приказу санитарного управления Квантунской армии заражены. За войсками не поспевали тылы: они остались далеко позади. Бензин для танков и автомашин, продовольствие и воду для бойцов доставляла транспортная авиация, настигая колонны на марше.
Вдоль сунгарийской поймы, по бездорожью, местами по пояс в воде и болотной жиже наступают войска генерала Пуркаева. Зеленевшие еще недавно луга пожухли, мелколесье поблекло и покрылось сизым налетом окалины. Нужна вода, но ее нет в окружающем разводье. Где-то вверху гудит транспортный самолет. Он доставляет по два глотка воды на бойца.
Маршал Мерецков ведет свои армии через таежные дебри и бетонные укрепления. Под сенью лесных великанов стоит густой, душный воздух. Но даль зовет; где-то там, недалеко, — мир, тишина, желанная прохлада и отдых. И солдаты идут!
На этих рубежах советские войска застигло заявление японского правительства о капитуляции…
Глаза маршала сузились и блеснули негодованием.
— Где же конец безумству японской воинствующей клики? — проговорил он. — Где разум, военная логика? Миллион японцев умрет вместе? Чепуха! Они не могут не знать, что за двое-трое суток мы можем раздавить этот миллион! Это же люди! Люди! — уже громко воскликнул Главнокомандующий. — Вместо войны, ограниченной какими-то законами, разумом, хваленый японский генералитет принуждает к бессмысленной бойне.
— Бойни не будет, — заметил член Военного Совета.
— Позвольте, у меня тоже есть национальная гордость, любовь к своим войскам, наконец…
