У мамы была своя история: она закончила школу в Рочестере, в Миннесоте, и успела один год отучиться в колледже в Сидар-Фолс. Чтобы хоть как-то прикоснуться к этой истории, мы залезали в платяной шкаф, узкий и глубокий, с овальным витражом в дверце. Штанга для одежды тянулась через весь короб, единственная полка была наверху, над окошком. Стена, у которой стоял шкаф и к которой с другой стороны, в соседней комнате, был приставлен еще один такой же, почему-то до потолка не доходила и завершалась нелепой дубовой панелью. Внутри шкафа висел розовый чехол для обуви, который вечно шлепал об дверцу, когда ее открывали. Каждая туфля лежала в отдельном кармашке, каблуком наружу. У мамы было семь пар на высоких каблуках, их мы с Роуз пересчитывали всякий раз, заглядывая внутрь. На дне шкафа стояли две круглые шляпные коробки, в каждой по четыре-пять шляп, украшенных цветами, фруктами и вуалями. В тех же коробках хранились корсеты со стальными стержнями с перламутровыми головками и шелковой подкладкой. С благоговением мы доставали их и прикладывали к себе, прекрасно осознавая: если проткнем себя насквозь, то будем сами виноваты.
Платья были прохладные на ощупь. Если встать под них, зарывшись лицом в юбки, в нос ударял запах пыли, камфорных шариков, одеколона и талька. Мамино настоящее отмерялось передниками (она меняла их каждый день), но в прошлом она носила узкие юбки, пышные юбки, юбки-клеш, баски, встречные складки, вытачки, карманы с надушенными носовыми платками, подплечники, воротники-стойки, кулиски, пряжки, пуговицы, обтянутые тканью – целый модный каталог восхитительных вещей с не менее восхитительными названиями. Наряды в шкафу, уже тогда вышедшие из моды (слишком узкие и высокие для послевоенного стиля «нью лук»), опьяняли нас с Роуз бесконечными возможностями – не для нас, для мамы, – несомненно, упущенными, но все еще осязаемыми, стоило забраться в шкаф, закрыть дверь и сесть, скрестив ноги, в солнечном луче с пляшущими пылинками. Это были, пожалуй, единственные мамины вещи, с которыми она не запрещала нам играть: мы не путались под ногами и обращались с ними как со священными реликвиями.
Теперь, когда мне хочется почувствовать любовь к матери, я вспоминаю шкаф и ее снисхождение к нашим играм. Конечно, при этом я вспоминаю и Роуз, мою неизменную спутницу под юбками, которой я осторожно прикалывала корсеты, примеряла шляпки и брала под руку, представляя нас шикарными дамами в шикарном магазине.
После церковного обеда Джесс не мог оставаться у Гарольда. Ему нужно было где-то пожить, пока все не успокоится. Роуз предложила ему переехать в отцовский дом, не в папину комнату, конечно, а в какую-нибудь другую. В конце концов, там четыре спальни, три из которых пустовали. Надо было привести дом в порядок и собрать папины вещи на случай, если он вдруг захочет их забрать.
Я решила отправиться туда после завтрака. Теперь мы с Таем ели в полном молчании. Отодвинув тарелку, он перечислил планы на день и сообщил, что на обед не приедет. Моими планами не поинтересовался.
– Хорошо, – ответила я именно так, как в прошлый раз взбесило Гарольда, но муж не отреагировал.
Я дождалась, когда он уедет, и пошла к папиному дому. Таю не обязательно знать, что Джесс переезжает ближе, в каком-то смысле узурпируя папино место. И папа не знал, а если бы вдруг спросил, я бы сказала, что теперь все возможно.
Чем ближе я подходила, тем сильнее мне начинало казаться, что с уходом отца я смогу отыскать в его доме и мать. Конечно, я не забыла, что и сама в нем жила, а потом ходила туда каждый день. Однако теперь, без отцовских глаз, я смогу все хорошенько обыскать: недра шкафов, дальние углы полок, пыльные щели под диванами, чердак. Если уж где-то и искать маму, то только там. Строчки, оставленные ее рукой, следы прошлого или даже запах ее, случайно сохранившийся в каком-нибудь неприметном ящике, который не открывали уже двадцать лет. Хотя бы один вдох. Она знала отца. Что бы она сказала о нем? Как бы нас помирила? Может, найдя частицу мамы в отцовском доме, я смогу понять то, что знала про него она? Надежда подгоняла меня – мимо кухонного гарнитура на подъездной дорожке, мимо обитого парчой дивана, с которого еще не сняли этикетку и который все еще лежал перевернутым на заднем крыльце. Что-то непременно должно остаться.
