Помимо простыней, в шкафу неожиданно обнаружилось прошлое. Мы с Роуз обычно стирали папино постельное белье и сразу стелили его, точно так же поступали и с полотенцами: доставали из корзины в ванной, стирали и вешали – и потому в шкаф почти не заглядывали. Внутри были аккуратно сложены простыни, полотенца, наматрасники и целая коробка туалетного мыла. За стопкой полотенец, спрятанная от глаз, лежала початая упаковка прокладок, внутри которой обнаружился еще и старый эластичный пояс, каких давно уже не выпускают. Естественно, все это принадлежало не маме, а мне. Любопытно, но не более того. Будь здесь Роуз, она бы наверняка заявила, что отец видел прокладки, но трогать не стал из брезгливости. Я улыбнулась.
Выбранные мной простыни отлично гармонировали с желтыми обоями. Я отогнула верхний край одеяла и взбила подушку. Совсем скоро здесь будет спать Джесс, подумала я, и прилегла туда, куда будет ложиться он. Туалетный столик у окна, дверца шкафа приоткрыта, желтая краска облупилась, на зеркале бронзовые разводы, на потолке пятно влаги. Он приходил сюда ко мне. Мой отец лежал здесь со мной, на этой кровати. Я смотрела на его залысину в окружении темных с проседью волос и чувствовала, как он сосет и лижет мою грудь. Невыносимое воспоминание! Я вскочила с кровати и закричала.
Тело дрожало и сотрясалось от стона. Перед глазами мелькали желтые всполохи вместе с ударами пульсирующей в висках крови. Эта невыносимая картина поднялась со дна моей памяти вместе с воспоминанием о том, как исчезали мамины вещи, как церковные дамы распихивали их по машинам, как Мэри Ливингстон повернулась ко мне с озабоченным лицом и спросила, не хочу ли я оставить что-нибудь на память, и как я ответила «нет». Испугавшись, что сейчас потеряю сознание и упаду с лестницы, я рухнула на деревянный пол в коридоре.
Роуз обещала прийти. Я без конца повторяла и повторяла ее имя в надежде, что сейчас она появится передо мной словно из ниоткуда, ведь ни стука входной двери, ни ее окрика я не слышала. Я бы пожаловалась ей, что не смогу, просто не выдержу нести груз вернувшегося ко мне знания всю оставшуюся жизнь, изо дня в день. То, что успело пронестись у меня в памяти, было лишь верхним слоем, под которым громоздились, как в бездонном темном мешке, другие, еще более невыносимые картины, пока невидимые, но ощущаемые. Я страшилась их. Страшилась жить с ними, словно с бомбой или радиоактивными отходами в мозгу, способными отравить или уничтожить все вокруг. Будь Роуз здесь, я бы как-нибудь передала ей их, чтобы она хранила их за меня. Но ее не было.
И тогда я закричала. Закричала так, как еще никогда в своей жизни – изо всех сил, до боли в гортани, не боясь быть услышанной – чтобы в мире не осталось больше ничего, кроме этого крика.
И он помог. Парализовал чувства и принес физическую боль, которая вернула в настоящее, в утро, на деревянный пол. Отдышавшись, я поднялась и пригладила волосы рукой. Голова раскалывалась – пришлось пойти в ванную и принять аспирин. Роуз так и не пришла. Когда я вернулась домой, было почти девять. Всего девять. Начало новой жизни, еще одной моей новой жизни.
После церковного обеда требовалось многое обсудить, и я надеялась, что наши откровенные разговоры с Джессом, по которым я так скучала помимо воли, возобновятся. Но виделись мы всего дважды, и оба раза он был молчаливым и отрешенным, сказал лишь: «Удивительно, каким потерянным я себя чувствую», «Как я мог быть так уверен, что он изменился?», «Не представляю, куда теперь идти». И все – больше ничего. Когда я начинала что-то говорить в ответ, мои слова повисали между нами, не достигая цели. Джесс погружался в свои мысли, прежде чем я успевала закончить фразу. Даже походка его изменилась, застыла и огрубела, утратив завораживавшую меня текучую грацию, открытость и динамичность. Теперь он держался жестко и прямо.
Я не могла смотреть на эти перемены без смятения и боли, но мое неловкое сочувствие только все портило. Я знала, что он говорит правду. Он был потерян.
Я не стала рассказывать ему о том, что всплыло в моей памяти, когда я лежала на кровати, на которой теперь спит он, хотя он наверняка об этом думал. И Роуз я тоже ничего не сказала. Во-первых, потому что сначала не поверила ей, посчитала ее признание выдумкой, а во-вторых, потому что проще было сочувствовать, чем делить роль жертвы. Она бы стала напоминать мне новые и новые ужасы, бездонный мешок открылся бы, выставив на свет все свое смердящее содержимое, и я бы уже не смогла отвернуться. Я бы смотрела и смотрела, пока горе и злость не захватили меня, заставляя вспоминать, затягивая в такую стремнину, из которой мне не выплыть.
