Тысячеликий Эрос полностью

Для матери нормально разделять с ребенком иллюзию слияния и единства в первые недели его жизни. Но некоторые матери, по разным бессознательным причинам, продлевают эту фантазию о слиянии и бессознательно воспринимают своих детей как интегральную часть их самих еще долго после периода младенчества. Не понимая или не принимая во внимание знаки и сигналы ребенка, они навязывают свою интерпретацию его потребностей и желаний. Другими словами, проблема в тревоге, связанной с отделением, у матери, а не у ребенка. (Детские расстройства сна, одна из самых ранних форм детских психосоматических нарушений,— пример ответа ребенка на такое материнство.)

Тревога матери впоследствии склонна тормозить вторую важную психологическую потребность ребенка, параллельную его желанию сохранять иллюзию слитного единства с матерью, а именно, его влечение к отделению. Мать, которая хочет оставаться одним целым с ребенком, из-за бессознательных конфликтов и нерешенных проблем, происходящих из ее собственных детских переживаний, склонна оставаться глухой к сигналам ребенка, указывающим на потребность в дифференциации от материнского тела и от нее самой. На самом деле, она может даже препятствовать любым спонтанным, не ею инициированным действиям своего ребенка.

В предыдущих работах (МакДугалл, 1989) я уже ссылалась на все те сведения, которые мы можем получить о диаде мать-дитя из детских психосоматических заболеваний. Эта диада включает отца и занимаемое им место, реальное и символическое, в материнской жизни.

Вербализация телесного опыта и воплощение языка поднимает много сложных вопросов. Начать с того, что предположение о раздельности тела и психики — весьма произвольное. Концепция дуализма душа-тело, наследство картезианской философии, может затемнить наше восприятие, искривить наши теоретические построения и даже исказить нашу клиническую работу. Точно так же, предположение, что у тела нет «языка», о чем заявляют некоторые теоретики,— опасный уклон для психоаналитика. Возможно, телесный язык — единственный, который не умеет лгать! По крайней мере, мы спокойно можем сказать, что тело, как и его соматические функции, обладает замечательной памятью.

Инфантильная псюхе явно артикулирована долингвистическим образом, хотя первые взаимодействия матери и младенца происходят в атмосфере, где речь уже готова распуститься,— в воздухе «материнского языка». Начиная с рождения, крошечный ребенок окружен влияниями среды, организованными системой вербальных знаков и смыслов. В то же время, там звучит и другой язык. Тело ребенка, с его сенсорным восприятием, находится в постоянном контакте с телом матери (с ее голосом, запахом, прикосновением и теплом). Ребенок получает эти невербальные сообщения в форме телесных впечатлений, хотя и сопровождаемых человеческой речью.

Эта парность сенсорного и вербального,— конечно же, причина того, что соматические переживания обычно переводятся в словесное выражение таким способом, с которым каждый может идентифицироваться. Эта же идентификация происходит всякий раз, когда мы обращаемся к важным эмоциональным переживаниям. Слова, используемые для передачи эмоций, неизменно укоренены в сенсорных метафорах: мы дрожим от страха, раздавлены горем, нагружены заботами, задыхаемся от гнева, наше сердце бьется от радости, и его пронзает печаль. Аффект никогда не бывает ни чисто психическим явлением, ни чисто соматическим.

В определенном смысле, соматическое переживание переплетено с символическим словом прямо с рождения, когда еще нет вербальных означающих. Прославленный принцип Лакана, «бессознательное структурировано, как язык», может быть скорее вводящей в заблуждение, чем полезной метафорой, когда исследуются ранние довербальные взаимодействия между псюхе и сомой и инфантильные истоки психической структуры. За годы работы я стала скептична по отношению к тем последователям Лакана, которые утверждают, что символическое слово языка — единственный надежный носитель для понимания психоаналитического процесса, в особенности, когда речь идет о концептуализации первичных состояний сознания.

Большинство из нас делят фрейдовскую зачарованность словом. Как указывает Понталис в своей побуждающей к размышлению статье, Фрейд проявлял большое доверие к власти языка. Слова наделялись им волшебной силой и, на самом деле, были «волшебными, в самых своих истоках». Стоит также заметить, что Фрейд никогда не сходил с этой позиции, даже после того, как открыл сокрушительное воздействие того, что он назвал «демонической властью инстинкта смерти». Даже это всевластное влечение не могло нападать на написанное слово! Хотя Фрейд был свидетелем расстройства, фрагментации и неумолимого разрушения внутреннего психического мира своих пациентов, коллег и друзей (и разоренного войной мира внешних событий), его вера в язык была непоколебима в разгаре каждой катастрофы (Понталис, 1990).