Мой интерес к бессознательному значению психосоматических проявлений в курсе аналитического лечения проистекал из более широкого интереса, возникшего много лет назад, а именно, интереса к прослеживанию факторов, которые, как представляется, ускользают от аналитического процесса. Они включают конфликты, тревожные ситуации, фантазии и паттерны характера, которые никогда не упоминаются в курсе анализа, но через которые неосознанная душевная боль и психический конфликт (проистекающие из внутреннего давления, внешнего стресса в окружении или даже напряжений, создаваемых самим аналитическим процессом) разряжаются в неких действиях вне рамок аналитической ситуации. Типично, что анализант не ставит под вопрос это особое поведение, считая его неотъемлемым от своего бытия или способа справляться со стрессом, и аналитик остается в неведении о нем. Симптом проявляется в виде действия — вроде короткого замыкания, произошедшего в цепи психической переработки, необходимой для конструирования психологических симптомов. Он меньше зависит от языка и потому может считаться регрессией к ранним стадиям психической организации — образу мышления, характерного для детей. В течение жизни у всех нас есть доступ к этой форме первичного психического функционирования. Симптомы, будь это невротические или психотические проявления, организация характера, паттерны действия, дурные привычки или психосоматические проявления, все они без исключения — результат детских попыток найти ответ на душевную боль, психический конфликт.
У всех нас обязательно развиваются психические организации и ментальные структуры, имеющие дело с физической и душевной формой боли, ждущей нас с самого рождения. Но успех этого начинания зависит от двух взаимосвязанных факторов: от способности к развитию символической функции и от того, в какой степени история личности и ее раннее окружение скорее облегчали, чем затрудняли это развитие. Здесь важно увидеть, насколько бессознательные проблемы родителей сделали задачу взросления еще труднее, чем она есть на самом деле.
Каждому человеку брошены два вызова — сложный процесс приобретения и усвоения чувства личной идентичности, за которым следует примирение со своей родовой идентичностью и усвоение будущей сексуальной роли; причем и то и другое включает в себя процесс оплакивания. Как уже упоминалось, индивидуальность и однополость — главные нарциссические раны для мегаломанической псюхе ребенка, но для них есть богатая компенсация. Преодоление требования прав слияния включает отказ от всемогущественного ожидания магического исполнения своих желаний, как это бывает в детстве, когда желания выполняются в обход необходимости быть закодированными в языке. Однако, этот отказ вознаграждается ощущением самоидентичности и свободы от контрфантазии о всемогущественном контроле матери. Преодоление бисексуальных и инцестуозных желаний включает отказ от невозможного желания быть и обладать обоими полами, а также от требований, связанных с эдипальным кризисом, в его гомосексуальном и гетеросексуальном измерении. Эта потеря компенсируется дарами сексуального желания и его удовлетворения во взрослых любовных отношениях.
Соматические симптомы всегда включают развал способности личности к символизации и, следовательно, способности к психической переработке воздействия стрессовых переживаний. Когда тревога, горе, неосознанная ярость, ужас или необычайное возбуждение соматизиру-ются, вместо того чтобы быть признанными и пройти через процесс осмысления, личность погружается в первичные формы мышления, где означающие довербальны. Другими словами, наступает регресс к инфантильным методам обращения с аффективными переживаниями. Младенец может только соматически реагировать и на физический и на психический стресс, когда этот стресс «не переварен» с помощью материнской ласки и заботы. Соматизация может быть концептуализирована как форма довербального или протосимволического функционирования, которая, таким образом, образует «протоязык». В этой главе исследуется психическая экономия, лежащая в основе соматизации, первичный символизм и «протосообщения», которые ищут своего немого выражения через психосоматические симптомы.
Новорожденный еще не воспринимает свое тело и психику по отдельности и не делает различия между собственным телом и собой и материнским телом и бытием. Мать еще не другой человек, но, в то же время, она нечто гораздо большее: она — весь окружающий мир, а он — только крошечная часть этого мира. Мы должны постулировать существование универсальной фантазии в психических переживаниях младенца, где есть только
