Дедушка устроил Кульбику мягкое покойное ложе под лестницей. Трогать собаку запретил даже бабушке, сам же вставал ночами и с керосиновой лампой-мигалкой шел проведать больного друга Проболел Кульбик очень долго, несколько месяцев. Все были уверены, что он уже не встанет. Но Кульбик встал. Однако, когда он наконец покинул свое скорбное ложе под лестницей, это был уже не прежний Кульбик, задира и забияка, способный досадить всем — людям и животным. Нет, это был другой Кульбик. У него неправильно срослась сломанная лапа, и он почти не приступал на нее. Повисло одно ухо. И самое главное, поврежденным оказался позвоночник и Кульбика скривило набок. Двигался он теперь вприскочку и как-то бочком-бочком. Но лаял с прежним задором и еще немало доставил радости старикам своим существованием.
А потом несчастье случилось с дедушкой. В весеннюю гололедицу он упал и сломал бедро. И — все. Остаток жизни он провел в постели. Старческие кости не срастаются, объяснил доктор.
Кое-как, опираясь на костыль, на одной ноге дедушка допрыгивал от кровати до стола и обратно от стола до кровати. Как все простые люди, он был терпелив. Жалел только, что больше не шьет сапоги.
С некоторого времени дедушка и сам стал чем-то напоминать Кульбика — вероятно, тем, что вынужден был передвигаться тоже боком и вприскочку. Таким — плакал над своей молодостью, которая ушла и не вернется?
Кульбика не стало — недолго пережил его и дедушка.
А бабушка, между прочим, прожила еще много лет. Она была моложе дедушки. На склоне дней она совершила самое большое в своей жизни путешествие — съездила в Свердловск, куда переехала наша семья. Впервые она видела такой большой город, такие громадные дома с бесчисленным количеством окон, каталась на трамвае, не переставая восхищаться и удивляться всему. Но едва ли не самое сильное впечатление произвел на нее мой дог Джери...
Кто животных не любит, тому счастья нет,— бывало, говаривала бабушка.
Блажен тот, кто и скота милует,— вторил дедушка.
Дедушка и бабушка научили меня любить животных.
И вот пишу, оглядываюсь на прошлое — сам думаю: «Конечно, жизнь изменилась. В большом городе держать собаку или кошку труднее, чем в маленьком. А уж сразу о нескольких и думать не приходится. Не те времена. Козу или корову и вовсе не заведешь (да, наверное, и не надо). И все-таки без животных человеку нельзя. Да, никак нельзя».
АТАМАН, КОТОРЫЙ ХОТЕЛ ПЛАВАТЬ
Моя мать не раз говаривала, что все в их роду любили лошадей. Она ими восхищалась. Увидит — и замрет: ах, хороши!
У мамы имелась и своя, особая причина любить лошадей. Она не забыла, как папа умчал ее на тройке зимой, в метель, за тридцать верст от Кунгура, и там, в селе, они, вопреки родительской воле, сыграли свадьбу.
А я лошадей боялся. Еще лягнет — и поминай как звали. Мне они казались сердитыми. Почему? Не знаю.
И может быть, я никогда не полюбил бы их, если бы не. гражданская война, в которой участвовал мой отец.
Шел 1918 год, роковой год.
Когда в Кунгур пришли белые, папы не было дома — он отступил с Красной Армией. Он ушел с Красной Армией добровольцем, даже не сказав нам с мамой.
Да он и не мог этого сделать. Он возвращался с работы, из района, когда его остановил на дороге патруль красных и сообщил, что в городе белые. Это было в семи верстах от города.
Отец постоял-постоял, подумал и сказал:
— Ну, значит, судьба опять воевать.
Он и в германскую войну воевал, был на фронте под Лугой и еще где-то. Только вернулся, и вот — пожалуйте опять.
Красная Армия отступала, вынуждена была отдавать город за городом. По дороге тянулись обозы. Но мы с мамой ничего этого не видели, не знали, что папа записался в Красную Армию и уже отступил с нею от родного Кунгура, и продолжали ждать его.
Накануне прихода белых город как вымер. Даже собака не пробежит. Перед тем Кунгур несколько раз переходил из рук в руки, говорили, что в окрестностях шли тяжелые бои, но мы с мамой этого тоже не видели — сидели дома. Все жители, которые не успели уйти с красными, попрятались по домам.
И вот стало тихо-тихо. И так продолжалось целый день. В тишине над городом прошелестели снаряды. Это переговаривались белые с красными. Белые были на Спасской горе, за рекой Сылвой, а красные — за Иреныо, по другую сторону. И они стреляли из пушек друг в друга. Попали или не попали, я не знаю. Один снаряд, сделав недолет, упал на нашей Успенской улице недалеко от Успенской церкви, разорвался и выбил громадную ямину. Потом мы с ребятами бегали смотреть на эту ямину, пока ее не зарыли.
Кончался день, а мы все сидели и ждали. И тревожились. Очень тревожились — о папе. И о городе. Неужели белые возьмут Кунгур? И что тогда будет?
И тогда наша бабушка решила сходить в разведку. Отчаянная бабушка! Никого не послушала. «Что мне сделается?» Наложила две корзинки только что выстиранного белья, прицепила их на коромысло и пошла на Ирень — полоскать. А по дороге посмотреть и выведать, где что делается.
