И что вы думаете? Сходила. Белье выполоскала и цела-невредима вернулась обратно. Она первая увидела и воронку на Успенской улице. Бесстрашная бабушка! А вскоре город заняли белые.
И вот белые пришли в наш дом.
Они заняли под постой весь дом. Внизу жили солдаты, наверху офицеры. Дом наполнился грохотом сапог, грубыми мужскими голосами. Во дворе стояли зеленые военные двуколки, ржали лошади.
Белые были совсем не белые: на них были черные мундиры, на рукаве — череп и скрещенные кости. Назывались они — карателями. Кто-то им донес, что наш папа — красный, и они называли маму не иначе, как «комиссарша».
Они требовали, чтобы она сказала, где папа. А мама и сама не знала, где папа. А если б и знала, все равно не сказала бы.
Она даже думать боялась — а вдруг папа попадет в плен?
Маме было просто страшно, одной с ребенком, среди солдатни с черепами на рукавах. И тогда мы потихоньку уехали в Красноуфимск, где жили мамины родственники, а те отправили нас в деревню Межевую. Так было спокойнее.
Долго-долго от папы не приходило никаких вестей. Мама извелась вся. А что она могла сделать? Война. Оставалось только ждать. Ждать и надеяться.
Потом стали доходить слухи: белых погнали. Красная Армия задержалась на Волге, дала там решительный бой и сама перешла в наступление — погнала противника назад.
То белые наступали, красные отступали; теперь красные наступали, а белые отступали, мазали пятки. Но это были еще только слухи, и пока еще белые продолжали оставаться на Урале.
Так прошел восемнадцатый год, начался девятнадцатый.
Уже и зима шла к концу...
Однажды прибежала соседка и шепнула: «Красные близко». У соседки этой сын был в Красной Армии, она ждала сына. Близко! Ура! Но мы еще боялись поверить е такое счастье.
Затем кто-то принес сообщение: красные взяли Красноуфимск. Белые, отступая, хотели уничтожить мост через реку Уфу, набросали соломы, а поджечь не успели. Быстро идут красные, прямо на пятки наступают врагу, только держись!
Поздним вечером — уже стемнело — тихая Межевая наполнилась грубыми, сорванными в крике голосами, фырканьем лошадей, скрипом телег, лязгом оружия. Межевая стояла на тракте — большой проезжей .дороге, по тракту двигались разбитые белогвардейские войска. Ой что было!
В деревне не светилось ни одного огонька, перестали лаять собаки. Никто не спал. Не спали мы с мамой, огня не зажигали, к окнам не подходили — опасались; только слушали. Было любопытно и жутко. Тревожно билось сердце. Я, кажется, своим телом ощущал, как волнуется мама. Неужели уходят, неужели!!!
Улицу размесили, телеги вязли, в грязи застревали даже кавалеристы, люди и лошади выбивались из сил. Хлесь! Хлесь! — доносились удары по спинам лошадей. Бедные животные, им-то доставалось за что?
Вдруг забарабанили в окна, сперва в одно, потом в другое, да так, что вот-вот, гляди, стекла вылетят из створок: солдаты просили пить. То одна, то другая темная фигура отделится от общей массы и бежит к избе. Пили жадно, большими глотками, тоже как загнанные лошади. Выпьет солдат ковш воды, утрется, иной поблагодарит и бежит догонять своих. Все грязные, заросшие, шинелишки рваные. Довоевались! Обманули господа белогвардейцы, погнали воевать против красных, а теперь расхлебывай. Где оно остановится, отступление, если только остановится?
Всю ночь за окнами слышалась дикая брань, фыркали кони, скрипели и стонали телеги, громыхали пушки, всю ночь тянулся бесконечный обоз, ползла, шевелилась, порой замирала, останавливалась и снова ползла гигантская змея...
К рассвету стихло.
Настало утро. Взошло солнце.
Казалось, все ночное нам привиделось во сне...
У меня было любимое место — зеленая лужайка за деревенской околицей. Лужайку пересекала дорога ; дорога вползала на мост; внизу, под мостом, плескалась и звенела река. Я выбежал на лужайку, глянул и замер. Около кустов перед мостом стоял человек с винтовкой, в зеленом островерхом шлеме с красной звездой.
Красноармеец! Красный! Вероятно, его поставили тут, чтоб ни один белогвардеец не мог проехать по мосту.
Межевая в этот день стала для меня действительно межевой. Ведь межа — это граница, рубеж, разделяющий два поля или два государства... Позади в этот день осталось все страшное, что было связано с войной, с белыми, с отъездом папы (или его потерей — ведь мы все еще не знали, жив ли он, вернется ли к нам).
После того как остолбенение мое прошло, я во всю прыть помчался назад, в деревню, чтоб сообщить радостную новость маме. Еще издали заметил — около наших ворот привязана лошадь. Серая, в яблоках, высокая, красивая, с седлом на спине. Кавалерийский конь. Сердце у меня чуть не выпрыгнуло из груди: папа, папа вернулся! Я понял это сразу.
Через минуту я был в его объятиях.
