Как простился отец с Атаманом, не знаю, не видел, а спросить не решался — наверное, он все равно не сказал бы.
Пожалуй, теперь у моей матери появилось еще больше оснований любить лошадей. Ведь если б не Атаман, вернулся ли бы отец? Сколько нам пришлось бы еще ждать?
Богатырский, сказочный, красноармейский конь Атаман! Как отблагодарить тебя, добрый-добрый выносливый друг? Вот и ныне: оседлан, взнуздан. Чей-то отец или брат садится в седло, ноги в стремя, приосанился, тронул поводья — и понесся конь, что птица. Только искры полетели из-под копыт...
Яшка
Отец мой был землемер. Каждую весну, едва наступали теплые дни, он забирал нас с мамой, и мы уезжали на все лето в деревню. Рано утром, с первыми петухами, за отцом заезжала подвода, на телегу клали инструменты — теодолит, колышки-шпильки, стальную, свернутую в тугой круг измерительную ленту, и вместе с группой рабочих — крестьян-землепользователей и уполномоченными общества — отец отправлялся в поле на работу — мерить землю. Возвращался обыкновенно уже затемно, а потом еще долго сидел и при свете керосиновой лампы-«молнии» приводил в порядок дневные записи, переносил на толстые белые листы ватмана сделанные наспех наброски-чертежи, «камеральничал», как он говорил.
Однажды он вернулся не один — привез с собой купленного в соседней деревне двухнедельного поросенка-сосунка.
— Зимой свое мясо будет,— сказал отец, передавая покупку матери.
Время было голодное: недавно кончилась гражданская война. А перед тем была первая мировая война, или, как ее называли тогда, германская война. Сколько лет воевали! Страна не успела оправиться от разрухи. Коробок спичек стоил миллион рублей. Достать соль — целое событие. А уж про еду и говорить нечего — ни масла, ни яиц. О сахаре думать забыли.
Хлеба ели не досыта! Вместо хлеба давали жмых, отходы, которые получаются при выжимании масла из семян подсолнечника. Твердая такая спрессованная масса, зубы сломаешь. Обычно жмых идет в корм скоту, а тогда ели люди. И жмыху были рады! И того не было! А есть-то хочется каждый день, и многие горожане в те годы, как заправские крестьяне, обзаводились собственной живностью, копались в огородах.
Вот отец и решил разживиться поросенком.
Поросенок тоненько похрюкивал, тыкался по сторонам круглым розовым пятачком да беспомощно моргал белесыми ресничками. Сквозь сивую щетинку просвечивало нежное розовое тельце. Не в пример другим визгливым представителям своего свинячьего племени, он был на удивление чист, скромен и тих, не вырывался из рук, не верещал, как под ножом, и тем самым сразу же понравился всем нам. Такой миляга!
Куда его? В хлев запереть пожалели — уж больно мал. Посовещавшись, решили оставить до утра дома. Папа отгородил фанерной доской угол на кухне; мама поставила туда глиняную чашку, налила молока, ополосков, накрошила хлеба. Почавкав, поросенок сиротливо приткнулся к стенке и затих.
Я спал в комнате на полу за большим чертежным столом, где по воскресеньям и вечерам в будние дни работал отец
Среди ночи я внезапно проснулся. Кто-то осторожно подталкивал меня в бок. Поросенок! Ему было скучно одному. Его же взяли от матери, от братишек. Он толкнул дощечку, повалил загородку и отправился бродить по дому — искать родственную душу... и нашел меня.
Малыш очень обрадовался нашей встрече. Радостно накручивая коротеньким крючочком-хвостиком, он обошел вокруг моей постели, потыкался там, тут, затем подковырнул носом край одеяла и подлез ко мне. Он был такой тепленький, ласковый, трогательный, так доверчиво привалился ко мне, что это сразу подкупило меня. Я не стал гнать его, и он скоро угомонился.
Он согревал меня, а ему было тепло от моей близости. Засыпая, он еще долго едва слышно похрюкивал, словно хотел сказать: «Ах, как хорошо, уютно... а мне было так одиноко и грустно...»
Так, прижавшись друг к другу, мы и уснули.
Утром сквозь сон я услышал разговор родителей.
Куда он девался? — растерянно-сердито говорила мать.— Не сквозь пол же провалился?!
Ничего не понимаю,— ворчал отец.— Ты, наверное, во двор ходила, дверь не заперла плотно, он и выбежал...
Никуда я не ходила...
Тсс, смотри! — прервал отец, показывая в мою сторону.
Я пошевелился, одеяло сползло с меня, и... представляете такую картину? Лежит их сынок, голова на подушке, а рядом, нос к носу, на подушке же, свинячье рыло. Розовый «пятак» почти упирался в мою щеку... Да, поросенок хорошо устроился и, успокоенный, сладко всхрапывал во сне.
— Ну и ну,— только и смогла произнести мама, удивленно покачав головой.— Вот и попробуй найди его. Видали приятелей?
Да уж, приятели что надо.
Поросенка стали кликать Яшкой. Через неделю он уже хорошо знал свое имя и тотчас прибегал, заслышав его. День он бродил по дому или придремывал за своей фанерной загородкой, а на ночь обязательно являлся ко мне, и мы дружно засыпали вместе.
