Ах, бессовестный мальчишка! И так, кажется, ему ни в чем не отказывают, так нет — еще сам без спросу таскает!..
Я немедленно предстал перед ясными очами моей разгневанной родительницы.
Что это значит? — сурово спросила она, показывая на стоявшую на столе латку.
Что? — переспросил я, не моргнув и глазом.
Что! — еще более возмутилась мама.— Он еще спрашивает! Не притворяйся! Ты отлично знаешь, о чем я говорю...
Я заглянул в латку, и мне все стало понятно: она была пуста. Только на самом донышке сиротливо перекатывалось с полдесятка орехов. Но ко мне это не имело никакого отношения. Интересно, куда они подевались?
Да, я категорически отказывался признать себя виновным и этим только еще более рассердил маму. Гнев ее сразу возрос вдвое.
Она могла примириться с любой моей шалостью, простить любую проказу, но не ложь.
Но я в самом деле не трогал орехов! Нашлись и без меня охотники полакомиться ими... Однако мама и слушать не хотела.
За свое упорное запирательство мне пришлось отправиться в угол. Зто было самое строгое наказание, которое давалось за серьезную провинность.
— Не сознаешься? Тем хуже,.. Маму крайне раздосадовало хлое трусливое упрямство. Ну съел, так хоть скажи. С кем не бывает! А у меня чувство обиды от возведенной на меня напраслины боролось с любопытством. Я стоял и размышлял: в доме гавелся воришка — кто он?
С весны у нас начался рэмонт. Вся наша семья перебралась в дедушкин амбар, а в доме плотники принялись выворачивать старые погнившие половицы, менять косяки и рамы.
Внезапно перестук топоров прекратился. Мама пошла узнать, что случилось, почему плотники бросили работу. Через минуту или две она вернулась, с улыбкой посмотрела на меня и многозначительно сказала:
— А ты, оказывается, действительно был не виноват... Ступай-ка, посмотри
Я поднялся на второй этаж. Плотники сидели кружком посреди развороченного пола и, посмеиваясь, щелкали орехи... Неожиданное угощение развлекло их, и они устроили то, что называется перекуром. На слое мусора перед ними возвышалась кучка орехов, прикрытая сверху мелкими обрывками бумаги. Тут валялась пустая скорлупа и остатки мышиного гнезда.
Больше всего меня заинтересовали орехи. Еще бы! Я, правда, уже почти успел забыть происшествие, которое разыгралось несколько месяцев назад. Но теперь... Сомнения не могло быть: это были те самые орехи, за таинственное исчезновение которых мне тогда пришлось отдуваться. Вот, оказывается, кто был виновником их пропажи: мыши! Грызуны повытаскивали орешки из латки, перенесли к себе под пол в тайничок и потом потихоньку всю зиму лакомились из «собственных запасов»... А мне-то пришлось ни за что пережить несколько неприятных минут.
Вскоре с одним из серых воришек мне удалось познакомиться, как говорится, лично.
Малюсенький мышонок сидел в уголке между половицами, вытащенными и сложенными штабелем во дворе. Он был совершенно неподвижен, этот крохотный кругленький зверек, точно окаменел. Только чуть поблескивали черные глазенки размером с булавочную головку, да едва заметно шевелились усики. Мышка или грелась на солнце, или просто замерла от испуга, очутившись внезапно в таком большом и ярком мире. Как она тут оказалась? Вероятно, плотники, не заметив, вытащили ее вместе с кучей досок. А она, как уцепилась за одну, так и продолжала сидеть ни жива ни мертва. А может быть, ей самой захотелось посмотреть на белый свет? Скучно, наверное, всю жизнь бродить в потемках, по подвалам.
А может быть, ей самой захотелось посмотреть на белый свет? Скучно, наверное, всю жизнь бродить в потемках, по подвалам.
Зверушка была беззащитна, я без особого труда поймал ее.
Куда девать добычу? В картонную коробку нельзя, прогрызет. В конце концов посадил в высокую стеклянную банку из-под варенья.
Перед тем мне пришлось выдержать бой с мамой и бабушкой, которые ни за что не соглашались «поганить» банку. И вообще — все как сговорились: при виде мышки брезгливо морщились, а бабушка даже отплюнулась и напрямки заявила, что мышь — нечистая тварь, и ее следует немедля утопить в помойном ведре!
Но я думал иначе. Интересно все же: живая мышь!
Крошечная, в длину не больше моего ребячьего мизинца, с острой смышленой (так по крайней мере мне казалось) мордочкой и округлым тельцем, одетым в нежную бархатную шубку, мышь беспомощно тыкалась носиком в прозрачные стенки своей темницы, царапалась голыми малюсенькими лапками, опираясь на длинный, покрытый серым пушком хвостик, пыталась вскарабкаться и, потеряв равновесие, шлепалась на дно...
Ах ты, бедняжечка, наверное, ты хочешь есть... Я бросил ей несколько крошек хлеба и кончик морковки.
Быстро двигая челюстями, мышка подобрала крошки, затем, сев на задние лапки, взяла в передние морковку и принялась старательно грызть. Покончив с застраком, она помыла мордочку лапками, как это делают после еды кошки, сжалась в комочек и минут пять сидела неподвижно. Вероятно, блаженствовала от ощущения сытости, переваривая съеденное. А после, отдохнув, опять стала биться о стенки, стараясь вырваться на свободу.
