Вопросъ былъ совершенно праздный: всѣ, въ томъ числѣ и самъ Шульгинъ, отлично знали, кто это такіе, и откуда у нихъ деньги, но подѣлать съ ними въ это сумбурное время никто ничего не могъ. Кромѣ того, расплодилось великое множество молодыхъ людей, одѣтыхъ въ прекрасныя бекеши и теплыя пальто;
эти молодые люди безобразничали не меньше другихъ, но, при попыткѣ патруля арестовать кого нибудь изъ нихъ, тотъ съ гордостью отвѣчалъ: «я — агентъ контръ-развѣдки».
Кончилось мое хожденіе въ караулъ тѣмъ, что я захворалъ:
рука распухла, пальцы не сгибались, и шрамъ отъ стараго раненія сдѣлался необыкновенно чувствительнымъ.
Я пошелъ въ околотокъ къ нашему врачу. Это былъ уже пожилой человѣкъ, хирургъ по спеціальности. Онъ тщательно осмотрѣлъ мою руку и сказалъ, что операція необходима, но вмѣстѣ съ тѣмъ замѣтилъ, что большинство лазаретовъ переполнено, всюду холодъ и большія неудобства, такъ что было ясно, что операцію въ этихъ условіяхъ лучше не дѣлать.
На всякій случай онъ далъ мнѣ записку въ высшую медицинскую комиссію, съ просьбой осмотрѣть меня и дать свое заключеніе. Онъ выразилъ предположеніе, что, можетъ быть, меня съ другими эвакуировавшимися смогутъ направить въ Крымъ, гдѣ погода, условія жизни и самые госпиталя были лучше.
Я направился въ комиссію. Помѣщалась она въ одномъ изъ домовъ на Софіевской площади и занимала нѣсколько этажей.
Предсѣдателемъ ея былъ старый военный докторъ съ большой сѣдой бородой.
Осматривали больныхъ въ просторной комнатѣ, гдѣ, за исключеніемъ стола и стульевъ для докторовъ, ничего не было. Раздѣ ваясь, надо было класть свою одежду прямо на полъ. Въ комнатѣ было очень холодно. Когда я дожидался своей очереди, раздѣтый до пояса, мнѣ пришлось изрядно промерзнуть. Наконецъ, ко мнѣ подошелъ самъ предсѣдатель комиссіи. Онъ долго мялъ мою руку, ощупывалъ, сгибалъ, разгибалъ, кололъ булавкой и, наконецъ, сѣлъ что-то писать, уступивъ свое мѣсто болѣе молодому и менѣе любопытному врачу; тотъ заставилъ меня только поднять и опустить руку, послѣ чего и онъ засѣлъ за писаніе. Когда-же я робко попробовалъ заикнуться насчетъ госпиталя, операціи и Крыма, предсѣдатель на меня посмотрѣлъ широко открытыми глазами, погладилъ бороду и ткнулъ ручкой въ направленіи двери: я могъ уйти, моими желаніями тутъ никто не интересовался.
День былъ ясный, сухой, немного морозный; по дорогѣ я зашелъ въ столовую, гдѣ служила Анна Егоровна, и разсказалъ ей про утреннія событія. Къ своему сочувствію мнѣ она прибавила еще горячаго молока и хлѣба; я поѣлъ и сталъ веселѣе смотрѣть на Божій свѣтъ. Черезъ три дня, какъ мнѣ было приказано, я пришелъ въ канцелярію комиссіи. Одинъ изъ служащихъ, порывшись въ грудѣ дѣлъ, лежавшихъ на столѣ, выдалъ мнѣ подъ росписку бумажку, на которой было пять подписей и двѣ громадныхъ печати. Въ бумажкѣ-же было сказано, что такой-то, вслѣдствіе того-то и того-то, къ военной службѣ признается совершенно негоднымъ, а потому и подлежитъ увольненію въ отставку.
Такъ разлетѣлись мои мечты о крымскихъ госпиталяхъ и операціи. Меня словно пришибло, но измѣнить что-нибудь нечего было и думать.
Уйти въ настоящій моментъ изъ полка, очутиться одному, безъ средствъ, безъ поддержки, да еще полубольному — значило погибнуть. Какъ ни какъ, все таки полкъ представлялъ извѣстную организацію и, въ случаѣ отступленія, можно было уйти вмѣстѣ съ нимъ.
Я обратился тогда за совѣтомъ къ нашему адъютанту. Бывшій студентъ, самъ нуждавшійся, адъютантъ вошелъ въ мое положеніе и посовѣтовалъ обратиться къ начальнику хозяйственной части. Тамъ, по его словамъ, могла найтись какая нибудь подходящая для меня работа. Такъ я и сдѣлать. Начальникъ хозяйственной части, полковникъ генеральнаго штаба, внялъ моей просьбѣ, но заявилъ, что въ настоящій моментъ у него нѣтъ мѣста въ канцеляріи; черезъ нѣкоторое-же время онъ сможетъ устроить меня въ цейхгаузѣ. Я разсказалъ объ этомъ адъютанту.
— Прекрасно, — сказалъ онъ, — кромѣ васъ, есть еще больной офицеръ; васъ обоихъ пока что я поочереди буду назначать дежурными по полку. Приходите завтра же утромъ смѣнить стараго дежурнаго.
Въ назначенный часъ я уже былъ въ кабинетѣ командира. Это была большая многооконная зала, оклеенная свѣтлыми обоями.
