— Особенно, въ родѣ моего. Привезъ я изъ Ростова кой-какого товара, правду говоря, спекульнуть хотѣлъ, но съ агентами изъ контръ-развѣдки не поладилъ. Товаръ мой конфисковали, меня самого въ тюрьму засадили. Командиръ только вызволилъ. Теперь хочу, чтобы либо товаръ, либо деньги вернули. Не вернутъ — всѣмъ развѣдчикамъ морду бить буду. Спекуляція, конечно, дѣло непохвальное. Но что же дѣлать? Чтобы жить, надо или спекулировать, или грабить. Вы думаете только здѣсь не платятъ, только здѣсь кутятъ и пьянствуютъ? Вездѣ... Кошмаръ одинъ...
Въ полдень я сдалъ дежурство другому, а черезъ день долженъ былъ снова явиться на службу.
Время пошло быстрѣе. Въ общемъ я былъ доволенъ своими новыми обязанностями: онѣ давали возможность сидѣть на мѣстѣ, въ теплѣ, видѣть массу новыхъ лицъ... Кромѣ того, дежурный всегда былъ въ курсѣ всѣхъ дѣлъ.
Самъ командиръ жилъ гдѣ то въ городѣ; приходилъ онъ, обыкновенно, часамъ къ 10. Къ этому времени его ожидало уже много разныхъ лицъ. Составъ посѣтителей былъ самый разнообразный.
Были среди нихъ и военные, и штатскіе, а иногда приходили и женщины. Изъ мужчинъ чаще всѣхъ появлялся начальникъ уголовнаго розыска, хотя, насколько было извѣстно, никакого дѣла для него въ полку не было.
Съ нѣкоторыми визитерами полковникъ разговаривалъ у своего стола, а другихъ, какъ напр. начальника уголовнаго розыска, онъ отводилъ въ самый конецъ залы, гдѣ ихъ никто не могъ слышать.
Изъ женскихъ фигуръ особенно запомнились двѣ. Одна — совсѣмъ молодая дѣвушка, трогательная своей хрупкостью и беззащитностью; пришла она просить мѣста машинистки. Просительницамъ у насъ обыкновенно отказывали сразу; но тутъ, вслѣдствіе того, что дѣвушка имѣла рекомендацію отъ самого генерала Бредова, прошеніе было принято и сдано адъютанту съ попутнымъ словомъ полковника имѣть просительницу въ виду болѣе, чѣмъ остальныхъ. А самой дѣвушкѣ все таки пришлось уйти безъ мѣста. И, закрывая за ней дверь, я видѣлъ, какъ у нея задрожали губы и выступили слезы на глазахъ. Видно было, что дома ее ждала большая нужда.
Въ другой разъ явилась старушка, робкая, пришибленная, съ порыжѣвшимъ ридикюлемъ въ рукахъ и въ видавшемъ лучшіе дни сакѣ. Дѣло ея было ясно, просто и — безнадежно. Сынъ ея, прапорщикъ, кормилецъ въ буквальномъ смыслѣ слова, перваго октября былъ раненъ пулей въ позвоночникъ. Парализованный и уже болѣе никому ненужный, онъ лежалъ въ госпиталѣ; какъ безнадежнаго хроника, его собирались оттуда выписать. Старушка просила оставить сына въ госпиталѣ, или назначить ему хоть какую нибудь пенсію, на что могли бы существовать она и ея сынъ инвалидъ. Сперва она была у Драгомирова, Драгомировъ послалъ ее къ Бредову, Бредовъ послалъ ее къ намъ. Здѣсь были честнѣе и откровеннѣе: ее послали просто на улицу. И старуха долго ло- вила трясущейся рукой ручку двери, побывъ, можетъ быть, въ послѣдній разъ въ тепломъ помѣщеніи.
Ротные командиры являлись къ полковнику рѣдко: всѣ свои дѣла они устраивали въ полковой канцеляріи, при помощи адъютанта. И самъ адъютантъ за все время моихъ дежурствъ появился только два или три раза.
Изъ подчиненныхъ же у командира полка чаще другихъ бывалъ начальникъ команды связи, ротмистръ Ланской. Ротмистръ былъ молодъ, даже, пожалуй, слишкомъ молодъ для своего чина.
Ходилъ онъ всегда въ длинной кавалерійской шинели, поверхъ которой постоянно болтался офицерскій Георгій. Здороваясь, ротмистръ прикладывалъ къ козырьку два пальца и звонко щелкалъ при этомъ шпорами. По его словамъ, онъ служилъ раньше въ гродненскихъ гусарахъ, но своими манерами и внѣшностью больше походилъ на опереточнаго артиста. Узнавъ, что Ланской бывшій гродненскій гусаръ, я обрадовался: мнѣ хотѣлось поговорить съ нимъ о Варшавѣ, гдѣ ихъ полкъ стоялъ до войны, а потомъ я надѣялся узнать отъ него о судьбѣ нѣкоторыхъ знакомыхъ. Но, къ моему удивленію, отъ всякаго разговора со мной ротмистръ Ланской рѣшительно уклонился и даже, какъ будто, сталъ избѣгать меня.
Что могло быть общаго между пожилымъ полковникомъ и этимъ юнцомъ — трудно было себѣ представить.
