— Скверно у насъ, — говорилъ онъ, — раненые гибнутъ отъ недостатка перевязочныхъ средствъ, а здоровые — простуживаются. Нѣтъ ни обуви, ни одежды. Прислали одинъ разъ англійское обмундированіе; вмѣсто того, чтобы раздать его, съ мѣсяцъ съ собой возили. А потомъ большевики отбили обозъ и, вмѣстѣ съ нимъ, — англійское обмундированіе. Есть между нами и такіе, у которыхъ все есть — и деньги, и платье, и драгоцѣнности... Они съ презрѣніемъ смотрятъ на насъ. Можетъ быть они и правы. Я здѣсь, въ Кіевѣ, самъ почувствовалъ, что на краю стою. И что буду дѣлать, если и Шульгинъ не поможетъ, — не знаю.
Мы разстались. Больше этого человѣка мнѣ встрѣтить не удалось, и что сталось съ нимъ — не знаю.
Изъ жизни какъ будто исчезло общественное начало, каждый былъ предоставленъ самому себѣ. Послѣдствія этого ненормальнаго положенія вещей сказались очень скоро: то, чего нельзя было получить законнымъ путемъ, стали отбирать силой: вспыхнула эпидемія грабежей.
Приблизительно съ половины ноября, когда начинало темнѣть и полковникъ уходилъ къ себѣ, а въ полковой канцеляріи никого не оставалось, начиналъ трещать телефонъ. Съ Елизаветинской, съ Левашовской, съ Прорѣзной, съ Крещатика сообщали, что явились вооруженные люди, забрали деньги, драгоцѣнности, платье, обувь и ушли. Иногда же пострадавшіе звонили на квартиру къ полковнику, въ Комендантское Управленіе, въ штабъ генерала Бредова. И это было еще хуже, такъ какъ оттуда сейчасъ-же звонили къ дежурному по полку.
Комендантское Управленіе отличалось своей грубостью.
— Дежурный?
— Такъ точно.
— Что вы тамъ спите, что-ли? Подъ бокомъ людей грабятъ, а у васъ нигдѣ ни одного патруля. Выслать пять человѣкъ на Лютеранскую. И живо, въ два счета...
— Съ кѣмъ имѣю честь говорить?
— Безъ разговорчиковъ. Люди въ опасности, а вы мямлите.
Извольте принять приказаніе. Завтра на васъ напишу рапортъ...
Кто дежурилъ въ Комендантскомъ Управленіи, не знаю, но среди служившихъ въ немъ было много марковцевъ и корниловцевъ.
Однажды, сообщивъ о налетѣ на Крещатикѣ, дежурный по Комендантскому Управленію черезъ пять минутъ снова позвонилъ и спросилъ, отправленъ ли патруль. Я сказалъ, что нѣтъ, за неимѣніемъ людей. Богъ мой, что мнѣ пришлось выслушать...
Но одинъ разъ и я не выдержалъ. Получивъ какъ-то изъ Комендантскаго сообщеніе о налетѣ въ концѣ Фундуклеевской и требованіе немедленно отправить патруль въ 5 человѣкъ, я отвѣтилъ отказомъ, такъ какъ въ ротѣ, за исключеніемъ больныхъ, никого не было, и посовѣтовалъ обратиться къ Государственной стражѣ.
— Хорошо, — донесся до меня голосъ, — я завтра напишу рапортъ, что вы играете въ руку грабителямъ.
Тутъ-то меня и прорвало. Чего только я ни наговорилъ. «Паршивецъ», «негодяй», «сволочь», «мерзавецъ», обѣщаніе набить морду при первой встрѣчѣ, — все это было сказано и обѣщано въ самой категорической формѣ невидимому комендантскому дежурному. Любопытнѣе всего, что съ тѣхъ поръ Комендантское Управленіе меня рѣдко тревожило, а если и тревожило, то въ самой почтительной формѣ.
Правда, одновременно съ этими людьми, буквально умиравшими съ голоду и холоду, занимались грабительствомъ и другіе, тѣ, кому позволяла совѣсть, несмотря на то, что они были одѣты, обуты, сыты и имѣли деньги. И такихъ тоже было не мало, если не большинство.
А осетинскій отрядъ, очутившійся какими-то судьбами въ Кіевѣ, рѣшивъ ограбить богатый домъ на Прорѣзной, выставилъ даже сторожевое охраненіе съ пулеметами, чтобы имъ никто не помѣшалъ. Что-же могли подѣлать трое нашихъ патрульныхъ? И потомъ у насъ дѣйствительно не было людей. Въ ротѣ числилось около 200 человѣкъ. Половина была въ караулѣ. Человѣкъ двадцать, по инвалидности, являлись совершенно неспособными къ военной службѣ, ихъ держали, такъ-же, какъ и меня, больше изъ жалости. Много хворало, кто тифомъ, кто воспаленіемъ легкихъ, кто плевритомъ, кто бронхитомъ. Ночевало въ ротѣ человѣкъ 30.
Что они могли сдѣлать — вернувшись утромъ изъ караула, утомленные, голодные, плохо одѣтые, полубосые?
И все таки мнѣ разъ 6-8 въ теченіе ночи приходилось сообщать дежурному, чтобы онъ послалъ патрули ловить налетчиковъ. И сплошь да рядомъ онъ посылалъ на улицу людей, у которыхъ температура доходила до 40°. Очень хотѣлось мнѣ въ это время одного: пусть-бы поглядѣли ограбленные, какъ живутъ ихъ защитники.
