Это было движеніе съ сѣвера на югъ; было и обратное: мнѣ случалось имѣть дѣло съ крестьянами изъ подъ Тамбова и Воронежа. Кого имъ только не приходилось возить: и бѣлыхъ, и красныхъ, и петлюровцевъ, и махновцевъ... Хуже всего было то, что кормъ для лошади долженъ былъ доставать самъ хозяинъ. Кромѣ того, изъ словъ подводчиковъ невольно получалось впечатлѣніе, что равнодушнѣе другихъ къ судьбѣ крестьянъ и ихъ лошадей были бѣлые. Какъ ненавидѣли, поэтому, подводчики свою невольную повинность — говорить не приходится.
— У насъ было три лошади, господинъ хорошій, — говорилъ мнѣ хуторянинъ изъ подъ Екатеринослава, — сперва младшій сынъ поѣхалъ на Одессу, потомъ второго забрали куда то на Крымъ, а я вотъ въ Кіевѣ. И доберусь ли до своихъ и когда — одинъ Богъ знаетъ.
Понемногу моя служба въ цейхгаузѣ налаживалась. Она не была трудной: что-нибудь привезти, что-нибудь увезти, вотъ и все.
Свободнаго времени у меня было много. И, сидя на подоконникѣ, я читалъ случайно попавшуюся французскую книгу и прислушивался, о чемъ разговаривали между собой Поповъ и Азіатъ. Оба были семейные и все время жаловались другъ другу на недостатки.
Особенно занималъ меня Поповъ, такъ какъ слабый тѣломъ и духомъ. Азіатъ былъ только его эхомъ. Поповъ съ его жесткимъ лицомъ и метавшимися во всѣ стороны глазами представлялся мнѣ какъ бы сгусткомъ энергіи. Въ самомъ центрѣ этого сгустка
— стояло его «я» — безгранично себялюбивое, отвратительное, всѣ силы котораго были направлены исключительно въ сторону обезпеченія собственнаго благополучія какой бы то ни было цѣной. То, что поступало къ нему въ цейхгаузъ — становилось его собственностью. Онъ не могъ разстаться съ вещами, особенно со съѣдобными; а то, чего нельзя было съѣсть, какъ, напримѣръ, табакъ, набрюшники или башлыки, но что можно было продать и обратить въ средства существованія — крѣпко приростало къ его сердцу. Онъ открыто дѣлалъ то, чего никогда не сдѣлалъ бы никакой воръ: на моихъ глазахъ онъ рѣзалъ кожу, наполнялъ сухарные мѣшки сахаромъ, масломъ, мукой, табакомъ, унося затѣмъ все это къ себѣ домой. Самые хорошіе валенки, бѣлье, брезентъ и все, что представляло хоть нѣкоторую цѣнность, забирала часто приходившая къ нему его жена. Для этой цѣли она надѣвала широко сшитое пальто изъ солдатскаго сукна. Она была ему хорошей помощницей и дѣлала иногда по нѣсколько рейсовъ въ день.
Отсюда и происходили всѣ недостачи въ вещахъ, на которыя такъ любилъ жаловаться Поповъ.
Конечно, перепадало и Азіату отъ этихъ благъ; зато никто другой не могъ къ нимъ прикоснуться; за этимъ зорко слѣдили Поповъ съ Азіатомъ. Они никогда не покидали цейхгауза вмѣстѣ и по-очереди ночевали въ немъ.
При такомъ положеніи вещей, на всѣхъ приходившихъ за какой-нибудь получкой Поповъ смотрѣлъ, какъ на своихъ личныхъ враговъ.
Однажды, онъ распорядился разсортировать полушубки и тѣ, что получше, сложить въ чуланъ, ключъ отъ котораго онъ всегда носилъ съ собой, а что похуже — оставить. Въ этотъ же день отъ командира полка поступило приказаніе, выдать ординарцамъ валенки и полушубки покрѣпче и получше. Когда ординарцы пришли, Поповъ предложилъ имъ выбирать изъ оставшейся въ цейхгаузѣ кучи. И я видѣлъ, какъ, держа въ рукахъ расползающееся гнилье, Поповъ съ горящими глазами увѣрялъ, что это самое лучшее, что у него есть. И, несмотря на приказаніе командира, онъ выдалъ ординарцамъ самое худшее, что у него было.
Кромѣ всего остального, въ цейхгаузѣ имѣлось что то около 25 палатокъ и нѣсколько штукъ прекраснаго брезента. И дня черезъ два послѣ выдачи полушубковъ ординарцамъ, Поповъ заявилъ, что Начальникъ Хозяйственной части приказалъ отдать палатки въ починку. Мастерская, по словамъ Попова, была уже имъ найдена; оставалось только свезти туда палатки и брезентъ для починки. Это было возложено на Гродскаго. Ударившіе спустя нѣсколько дней послѣ этого холода заставили меня самого подумать о полушубкѣ. Азіатъ предложилъ мнѣ такую дрянь, что я отказался. Пошли выбирать въ чуланъ, изъ лучшихъ. Но, когда открыли двери, оказалось, что полушубковъ нѣтъ. Онъ смутился.
— Должны быть, въ другія роты отправили, — замѣтилъ Азіатъ.
Въ ту же минуту на насъ коршуномъ налетѣлъ запыхавшійся Поповъ.
— Чего вамъ надо, что вы тутъ ищете?
— Мнѣ нуженъ полушубокъ, — спокойно отвѣтилъ я.
— Полушубковъ тутъ нѣтъ. Выходите, надо запереть.
— Мнѣ нуженъ полушубокъ, — повторилъ я.
— Часть въ починку отвезли, часть въ другія роты отослали.
Просили бы раньше.
