До нихъ было около 1500 шаговъ. Каждую секунду они могли открыть огонь. Нельзя было тратить ни минуты. Бросивъ грузить, мы поѣхали въ полкъ; не успѣли сдѣлать мы и двухсотъ шаговъ, какъ большая толпа изъ поперечной улички загородила намъ дорогу. Неожиданно я услышалъ мою фамилію. Окликалъ меня одинъ изъ офицеровъ нашего полка, смѣлый, отважный развѣдчикъ. Онъ сообщилъ, что дорога въ полкъ занята большевиками и самое лучшее ждать роту на Крещатикѣ.
— А лошадь мы съ конюхомъ проведемъ болѣе пологимъ спускомъ, мнѣ тутъ всѣ дорожки извѣстны, вамъ же лучше прямикомъ бѣжать.
Пришлось повернуть. Двуколка отправилась по боковой дорогѣ. Мы же съ завѣдующимъ пекарней въ одинъ мигъ слетѣли по Собачьей тропѣ въ какой то оврагъ, потомъ послѣ получасового плутанія по лабиринту тропинокъ и улочекъ вышли на уголъ Крещатика и Бибиковскаго бульвара. Тутъ мы остановились и стали размышлять, что дѣлать дальше. Мой случайный компаньонъ рѣшилъ сходить за свояченицей и сыномъ, которые жили невдалекѣ. Онъ шелъ, а я остался ждать нашу роту. Всѣ магазины, лавки и ларьки были закрыты. Жители, густой толпой стоявшіе на базарѣ безъ торговцевъ, съ тревожнымъ недоумѣніемъ смотрѣли на выползавшіе отовсюду и ѣхавшіе вверхъ по бульвару обозы. Много было обозовъ; всѣ лошади были худыя и тощія; онѣ часто скользили и падали, возницы нещадно били ихъ и бѣдныя животныя поднимались съ тяжелымъ вздохомъ и дрожа, какъ въ лихорадкѣ, снова принимались тянуть непосильную кладь.
Вспомнился мнѣ Помогайловъ, лежавшій безъ памяти, и его больная жена. Что сдѣлаютъ съ нимъ и съ его семьей большевики?
Припомнился и каптенармусъ: все, что было въ цейхгаузѣ — сало, сахаръ, кожа, бѣлье, табакъ, все это достанется, если уже не досталось, большевикамъ. Все, что украдено имъ — никому не будетъ извѣстно. И бродившее раньше смутное подозрѣніе, что Поповъ — большевицкій агентъ, въ эту минуту превратилось почти въ абсолютную увѣренность.
Эта мысль какъ то все поставила на свое мѣсто. Онъ дѣлалъ свое дѣло; дѣлалъ открыто, не стѣсняясь; глупы были тѣ, которые то-ли не замѣчали, то-ли не понимали этого.
Спокойствіе вернулось ко мнѣ. Я осмотрѣлъ всѣ свои карманы. Въ бумажникѣ лежала метрика, два освобожденія отъ военной службы — большевицкое и добровольческое, и пять рублей деникинскими деньгами. Кромѣ того, въ одномъ изъ кармановъ валялся грязный носовой платокъ.
Это было все. Шевельнулось было искушеніе — пойти на квартиру и захватить смѣну чистаго бѣлья, мыло и полотенце. Но я не рискнулъ; на это надо было потратить съ часъ, а за это время, Богъ знаетъ, что могло случиться.
Проѣхала мимо двуколка нашего полка съ имуществомъ команды связи. Везла повозку сама команда: четыре человѣка тащили ее за оглобли, а другіе подталкивали сзади. Кто то изъ людей-лошадей сообщилъ, что перестрѣлка идетъ уже у самаго дворца, и они подъ пулями вывезли свое достояніе; мнѣ предложили отправиться съ ними; я отказался, — мнѣ хотѣлось присоединиться къ нашей ротѣ, гдѣ у меня было много знакомыхъ.
Вмѣстѣ съ войсками уходили жители занятыхъ уже окраинъ.
Виднѣлись рабочіе, чиновники, торговцы, пожилые и молодые. Мужчины тащили узлы и чемоданы, женщины вели дѣтей. Одну совсѣмъ древнюю старушку артиллеристы устроили на орудіи, на сидѣніи для прислуги; дѣвочка въ башлыкѣ ѣхала на зарядномъ ящикѣ.
Пришелъ, наконецъ, мой компаньонъ, съ сынишкой, свояченицей и небольшимъ чемоданчикомъ.
Двуколка съ хлѣбомъ не появлялась. Она очевидно пошла по другой дорогѣ или же попалась въ руки большевикамъ.
Мы ждали около двухъ часовъ. Обозы стали рѣдѣть, лишь съ Подола тянулись послѣдніе возы.
Возчики говорили, что Подолъ уже занятъ большевиками.
Наконецъ, къ нашей радости, показался знакомый развѣдчикъ.
— Ступайте за обозами, — сказалъ онъ, — первая рота и двуколка съ хлѣбомъ направилась по Фундуклеевской къ Кадетской рощѣ. Тамъ гдѣ-нибудь встрѣтимся. Наши цѣпи на Крещатикѣ прикрываютъ отступленіе, — и онъ снова убѣжалъ.
Послѣ минуты раздумья, мой спутникъ снялъ шапку и истово перекрестился.
Его свояченица, молодая дѣвушка, оглядѣлась кругомъ и тоже перекрестилась. На глазахъ у нея блеснули слезы.
— Идемъ, — сказала она, беря мальчика за руку.
Еще одинъ мигъ томленія, еще какія то быстрыя, безшумныя, неуловимыя мысли.
Мы тронулись.
