Ночевать приходилось мнѣ въ полку: въ случаѣ какой-нибудь неожиданности лучше ужъ было раздѣлить общую участь. Но иногда, когда вечеръ былъ тихъ, а артиллерія молчала, я шелъ къ себѣ. Отворяла мнѣ обыкновенно Анна Егоровна; она же и кормила меня чѣмъ-нибудь. Я передавалъ ей новости, какія только имѣлъ, и мы, понизивъ голоса, говорили при свѣтѣ сырого полѣна, стараясь не разбудить больную сестру ея, лежавшую въ сосѣдней комнатѣ. По словамъ моей собесѣдницы, добровольческія деньги принимались на базарѣ неохотно, а евреи-торговцы требовали въ уплату «постоянныхъ» денегъ, подразумѣвая подъ ними совѣтскія.
— Мы съ братомъ не знаемъ, что дѣлать: тутъ ли оставаться, или въ Польшу ѣхать, — говорила однажды поздно ночью Анна Егоровна. Въ Польшѣ тоже несладко. Нашъ хуторъ сожженъ, къ православнымъ поляки, какъ къ собакамъ, относятся. Даже церкви русскія заперты и въ аренду отданы. Если кто хочетъ службу отправить, долженъ платить за это арендатору. Нашей матери это прямо ножъ въ сердце — религіозная она у насъ, и потомъ, какъ намъ съ мѣста сдвинуться — у сестры 40 °, а матери вѣдь за шестьдесятъ?
Это время какъ разъ совпало съ самымъ тяжелымъ періодомъ болѣзни Помогайлова. Наша сестра милосеррія заходила къ нему каждый день. Онъ лежалъ и могъ связно говорить; но, вмѣстѣ съ тѣмъ, ничего не понималъ и не отличалъ сестры отъ люстры;
когда сестра вспрыскивала ему камфору, Помогайловъ съ дѣтскимъ любопытствомъ слѣдилъ за каждымъ ея движеніемъ, не понимая, что она дѣлаетъ.
Захворала также и жена Помогайлова — у нея появилась рожа. Сестрѣ пришлось очень много работать; она ухаживала за больными, мыла дѣтей, занималась съ ними, готовила пищу, прибирала комнату. Она попыталась также пристроить обоихъ больныхъ въ госпиталь, гдѣ у нея были знакомые врачи, и даже возила ихъ туда. Къ несчастью, больныхъ не приняли: не было ни одного свободнаго мѣста. А родные — соціалисты, большевицки настроенные, — которымъ сестра сообщила о болѣзни Помогайловыхъ, жены и мужа, отвѣтили, что на нихъ расчитывать нечего, и даже на время не пожелали взять къ себѣ дѣтей.
Такимъ образомъ, несмотря на всѣ старанія сестры, обѣ дѣвочки, 6 и 8 лѣтъ, должны были находиться все время въ одной комнатѣ съ заболѣвшими родителями.
А каждый вечеръ пушки гремѣли все чаще и дольше. Къ полевымъ орудіямъ присоединились двѣ шестидюймовыхъ англійскихъ мортиры. Мортиры били со страшнымъ грохотомъ, и отъ звука ихъ выстрѣловъ стекла лопались, какъ мыльные пузыри.
За одну ночь, по словамъ нашихъ артиллеристовъ, ими было выпущено около 2000 снарядовъ.
Большевики пытались перейти Дпѣггръ, но эта затѣя имъ не удалась — ихъ прогнали, и многихъ потопили. Тѣмъ болѣе жутко становилось по ночамъ, когда надъ городомъ клубился сѣрый густой туманъ. Благодаря ему, большевики могли незамѣтно пробраться въ Кіевъ. А морозы, чередовавшіеся съ оттепелью, понемногу, но неодолимо сближали оба противоположные берега.
Всѣ уже оставались почевать въ полку — не только офицеры, но и полковыя машинистки. Одна изъ нихъ приходила съ ручнымъ чемоданчикомъ и пишущей машинкой въ металлическомъ чехлѣ. Это было все ея достояніе. Въ чемоданчикѣ хранилось одѣяло, а чехолъ служилъ ей изголовьемъ. Спали, кто гдѣ могъ устроиться — на лавкахъ, на столахъ, на стульяхъ, на тюфякахъ.
Днемъ, второго декабря, наша рота, охранявшая Цѣпной мостъ, подъ прикрытіемъ броневого автомобиля перешла на черниговскій берегъ и, взявъ 4 плѣнныхъ и одинъ пулеметъ, безъ потерь вернулась обратно. Въ этотъ же день, вечеромъ, выйдя изъ канцеляріи хозяйственной части, я увидѣлъ въ вестибюлѣ высокаго генерала, окруженнаго толпой. Это былъ, если не ошибаюсь, баронъ Штакельбергъ, начальникъ гвардейской дивизіи. Я подошелъ поближе.
Генералъ разсказывалъ, что одинъ изъ рабочихъ съ завода Греттерса ходилъ на ту сторону въ развѣдку и донесъ, что тамъ находятся два большевицкихъ полка: одинъ — русскій, а другой, какъ будто бы, еврейскій. Настроеніе совѣтскихъ войскъ было подавленное; они очень боялись добровольческой артиллеріи, а особенно англійскихъ шестидюймовокъ. Но сколько было у большевиковъ артиллеріи и гдѣ она была поставлена — развѣдчику узнать не удалось. По его словамъ, стоило только немного нажать, и большевики побѣжали бы, сломя голову.
Все это вполнѣ сходилось со словами захваченныхъ днемъ плѣнныхъ.
Толпа молча слушала генерала. Но, несмотря на ободрительныя донесенія, никто, видимо, не вѣрилъ въ возможность спасенія Кіева.
