Придя в кабинет заместителя начальника лагеря, он, как обычно, тотчас принялся за работу. На этот раз даже с особым азартом.
- Знаете, мистер Хейендопф, - радостно провозгласил он, - через каких-нибудь полчаса вам придется поздравить меня с успехом. И немалым. Наконец-то я узнал, кто автор этой скульптуры, что стоит у вас на столе. Выясняется, вы сделали неплохое приобретение! Фамилия "Шульце", вырезанная вот здесь в уголке, мне ничего не говорила, но, сверившись с каталогом, я установил: автор "Фавна с соловьем" входит в плеяду классиков немецкой скульптуры. Прочитайте-ка эту справку!
Хейендопф был в восторге.
- Колоссально! Я же теперь могу запросить за этого козлоногого... Погодите, а в самом деле, какую цену можно за него заломить?
- В этом вопросе я не компетентен! Но думаю, что скульптура такого класса должна стоить немало. Я бы посоветовал вам поговорить с искусствоведом.
- Здесь, в Мюнхене? Да ведь если это окажется классикой, они поднимут такой шум...
- Вы можете не объяснять истинной причины вашей заинтересованности, хотя... все искусствоведы связаны между собой, и то, что один из них продал вам "фавна"...
- Вот, вот, плакали тогда мои денежки.
- А что, если съездить в Берлин? Там было много комиссионных магазинов, можно найти кого-нибудь из бывших антикваров... И вообще, я давно собирался спросить вас: почему вы покупаете веши лишь случайные, в большинстве немецкого происхождения? Я слышал, что американцы интересуются старинными русскими иконами. Немцы немало вывезли их из России, и я уверен, что в Берлине...
- Берлин! Берлин... Не стану же я там кричать посреди площади: "Куплю русские иконы... У кого есть русские иконы?"
- В Мюнхене вам, конечно, тоже не пришлось прибегать к такому способу?
- Ну, здесь меня все знают... До сих пор мне стоило только намекнуть одному типу с черного рынка, задержанному нашим патрулем..
- В Берлине тоже есть черный рынок, на котором, безусловно, можно найти нужного человека. Поручите это мне, я с такими людьми сталкивался, ведь и мне после войны пришлось поддерживать свое жалкое существование... Погодите, погодите, если мне не изменяет память, я встретился в Берлине с однополчанином. Он продавал нечто подобное... Как же его фамилия? Грумгорн... Крумгорн... что "горн" помню, я вот первые буквы... Кажется, все-таки не Грумгорн и не Крумгорн, а Грюнгорн. Именно так!.. Рассчитывать на то, что он остался в городе, хотя он коренной берлинец, конечно, нельзя, но... каких счастливых случайностей не бывает в жизни. Один раз я его встретил на рынке, другой раз в каком-то баре. Он отрекомендовался завсегдатаем этого злачного заведения, сказал, что принимает здесь свою клиентуру, когда речь идет о крупном бизнесе... Попробовать отыскать можно.
- Иконы... Вы знаете, это идея! Заманчиво... В конце концов я ничего не теряю! И если ехать, то уж поскорее. Там много наших парней, и не может быть, чтобы никому не пришла в голову мысль... Боюсь, что все сливки уже сняты!
Хейендопф стал вслух обдумывать, как подъехать к начальнику лагеря, чтобы тот отпустил его хоть дня на два в Берлин.
- Сошлюсь на личные обстоятельства, скажу, что у меня там пассия, наконец решил он. - Полковник сам сейчас ухаживает за одной певичкой и настроен лирически... Сегодня же вечером попробую закинуть удочку. Возможно, завтра и выедем.
- Боюсь, вам придется совершать путешествие одному! Не думаю, чтобы Думбрайт разрешил ехать мне сейчас, когда вопрос с отправкой ваших подопечных вот-вот должен быть решен.
- Пхе! Проще простого доказать ему, что нам с вами именно теперь необходима его квалифицированная консультация. И повод у меня есть самый что ни на есть убедительный: посоветоваться, как вести себя с теми, кто завербовался в националистические отряды. Начальник лагеря до сих пор ни с кем не согласовал своего решения на вербовку, и, возможно, потеря нескольких человек совсем не понравится Думбрайту.
- Вы правы. Я полагаюсь на вас...
Весь вечер Григорий нервничал, не зная, чем закончится беседа Хейендопфа с начальником лагеря, а затем телефонный разговор с Думбрайтом. И вообще волновала мысль о том, как сложится все в Берлине, даже если ему и разрешат поехать. Удастся ли остаться одному часа на два, на три, чтобы устроить дело, ради которого он придумал эту поездку? Может быть, Думбрайт оставит его при себе, никуда не отпустит? А что, если вообще не удастся проникнуть в восточную зону? Все эти опасения изматывали больше, чем непосредственная опасность, и Григорий наутро поднялся совершенно измученный.
