Григорий редко разрешал себе думать о Монике. Не потому, что стал забывать ее, а скорее, спасая ее образ от забвения. Ему казалось, что воспоминания блекнут, если часто к ним возвращаться, так же, как стирается и блекнет снимок, который всякий раз вытаскиваешь из бумажника, где он хранится.
На мгновение у Григория мелькнула мысль: плюнуть на все наставления Думбрайта и отправиться в Сен-Реми, в тот его уголок, где на холме приютилось тенистое кладбище с маленьким зеленым бугорком, на который второго мая тысяча девятьсот сорок пятого года он в первый и последний раз положил большой букет роз. И только двинувшись к билетной кассе, Григорий опомнился. Нельзя рисковать теперь, когда он подал о себе весточку Титову, когда надо законспирироваться так, чтобы никому даже в голову не пришло, что у бывшего барона фон Гольдринга, а ныне Фреда Шульца зреют планы относительно школы черных рыцарей! Разве так уж важно побывать в Сен-Реми? Моника все равно всегда рядом, где бы он ни был, куда бы ни поехал. Даже не рядом! Он просто вобрал в себя всю ее жизнь, такую короткую, но такую прекрасную, и должен теперь продлить ее в своих делах, в борьбе за правду и счастье на земле.
Он вспомнил последний вечер - вечер их прощания, когда они стояли, тесно прижавшись друг к другу, у открытого окна, ошеломленные величием и красотой необозримого звездного неба. Ее плечо чуть вздрогнуло, по щекам покатились слезинки. "Моника, ты плачешь?" - спросил он. Она порывисто обернулась, и глаза ее снова засияли. "Нет, нет; ничего! Я плачу от того, что мир так прекрасен, от благодарности, что я в нем живу, что живешь в нем ты! И чуточку от страха - ведь мы с тобой лишь две маленькие песчинки в гигантском мироздании..." Он тогда до острой боли в сердце ощутил, что они неотъемлемая часть вселенной и что в их силах сделать жизнь действительно прекрасной.
Но какие испытания, какие муки надо пережить, чтобы достичь этого! Все зло мира, вся его нечисть собирается сейчас, чтобы преградить людям путь к лучшему будущему. И этот террариум вблизи Фигераса - лишь одна точка на оперативной карте врага, маленькая капля концентрированного яда. Просто мутит от мысли, что надо возвращаться туда... Здороваться с Нунке, Шлитсеном, Вороновым, выслушивать наставления Думбрайта... Ух, как тошно! Словно попал в болото и тебя вот-вот засосет вязкая грязь, задушат зловонные испарения.
А может, и впрямь задушат? Что он может сделать один?
Глупости, не прибедняйся! Один разведчик способен сорвать план целой операции, если он сумеет о нем узнать и своевременно сообщить своим. Один человек может спутать все карты в игре врага, незаметно внеся в нее свои коррективы... Да и остается ли человек один даже во вражеском лагере? Силы добра могущественнее сил зла. Действуя осторожно, можно найти и союзников, и помощников...
Утвердиться! Получить разрешение выходить за территорию школы, найти способ связаться с испанским подпольем. Сумел же он добиться этого во Франции, потом в Италии. А если сдадут нервы, если изменит фортуна, если ошибешься, что ж: сложить голову в борьбе за свою правду - тоже счастье.
Вернувшись в Фигерас, новый воспитатель Фред Шульц с головой окунулся в работу. На протяжении дня он успевал побывать везде: в аудиториях, где проводились теоретические занятия; в спортзале, где обучали боксу, джиу-джитсу и разным другим приемам борьбы, в лабораториях, где проверялись и практически усовершенствовались теоретические знания по таким специальным дисциплинам, как радиодело, фотография, шифрование; на стрельбищах, в комнатах своих подопечных.
- Как видите, я не ошибся в выборе! Шульц набросился на работу, как голодный на хлеб, - с удовольствием констатировал Нунке на первом же узком совещании руководителей школы.
- Исключительно энергичен, - согласился Шлитсен. - И я бы не советовал отвлекать его для выполнения отдельных поручений, таких, как поездка в Мюнхен. Воспитательный процесс есть процесс непрерывного наблюдения и влияния, малейшее послабление...
- Понятно, понятно, - поспешил согласиться Нунке, не терпевший прописных истин, которые так любил провозглашать склонный к резонерству Шлитсен.
Вскоре Фред Шульц был в курсе всех школьных дел.
Кроме русского отдела, в школе были еще отделы: немецкий, венгерский, румынский, польский, чехословацкий, болгарский, в процессе организации был югославский. Строились все они почти по одному принципу, и, если применить школьную терминологию, каждый состоял из четырех классов.
Первый класс - подготовительный - размещался в нескольких домиках, стоящих особняком на окраине Фигераса. Это, собственно, был даже не класс, а контрольно-отборочный пункт. Никаких занятий здесь не проводилось, однако работа начиналась именно здесь, незримая, но непрерывная изучался не только характер будущего кандидата в "рыцари", его вкусы и привычки, но и скрытые наклонности, так сказать, потенциальные возможности.
