— Великий мурза, у русов большая сила. Зачем до завтра тут таиться нам? Нас мало, уходить надо. Ночью далеко в степь ускакать можно.
Челибей резко подался вперед.
— Поганый трус! Отдал русам обоз, а теперь вороном каркаешь! Забыл, собака, кто в твоей жизни и смерти волен?
Ахмат отступил на шаг, губы его дрогнули.
— Слова твои, вонючий верблюд, кровью пахнут, — негромко сказал он и положил руку на саблю. — Жечь поселян, грабить их добро… В том ли доблесть ордынская? Или мы уж шакалы, а не воины? Или нету у нас в степях своего скота, коней своих и хлеба?
Челибей рванулся к Ахмату, наполовину вынув саблю из ножен, свита угрожающе сгрудилась вокруг Ахмата. Но мурза поднял руку. Сузив глаза, он некоторое время смотрел на Ахмата, решая, как ему поступить.
— В чем доблесть ордынская, наш могущественный повелитель мне поручил знать, — властно произнес Бегич. — Иди, ты мне не нужен пока, да прикуси язык накрепко!
Бросив на Челибея взгляд, полный презрения и ненависти, Ахмат молча удалился.
— Трусов смертью прощать надо, — зло пробормотал Челибей, опуская саблю в ножны.
— Успеем. — И щелки глаз Бегича стали еще уже. — В чужой земле каждый воин дорог…
Конечно, за свои дерзкие речи Ахмат заслуживал немедленной смерти: мурза всегда держал в беспрекословном повиновении свои войска самой жестокой строгостью. Но сейчас вмешался Челибей. Бегич терпеть не мог, что этот тургауд, вышедший из навоза, всегда стремился как бы подсказать ему, знатному мурзе и военачальнику, как поступить в том или другом деле. Но мурза держал себя в руках и подавлял желание осадить этого зазнавшегося охранника. И все потому, что Челибей был не простым воином, а любимым и приближенным тургаудом самого Мамая. Посылая его в поход вместе с мурзой, Мамай мягко и вкрадчиво говорил Бегичу: «Ты знаешь, мурза, как я дорожу тобой и люблю тебя. Твоя жизнь — драгоценнейший алмаз среди всех знатных нашей Орды. Мой тургауд Челибей всегда будет тебе в походе верной и надежной охраной. При беде какой он голову за тебя сложит».
Но Бегич хорошо знал: Мамай, как всегда, лгал и лицемерил. Челибей — это прежде всего глаза и уши Мамая в этом походе. Мурза был уверен, что Челибею дан тайный приказ: если он, Бегич, нарушит в чем-либо волю Мамая, Челибей должен немедленно расправиться с ним. О, такое уже не раз случалось с ордынскими военачальниками!
Укладываясь на ночь под кустом орешника на широкую, двойного настила кошму, Бегич долго не мог уснуть. В голове, словно острый кол, неотвязчиво стояло одно: как же случилось, что он, искусный военачальник Золотой Орды, за плечами которого было столько славных побед, вдруг оказался побитым на Воже? И как побитым! Все его тумены[10] погибли. А он так рвался в этот поход, предвкушая легкую победу и захват огромной добычи в богатой полоненной, поверженной Москве! В чем же был его промах? Видно, шайтан замутил его разум.
— Да какой там шайтан! — вдруг в бешенстве оборвал самого себя Бегич. — Мамай, Мамай всему причина!
От этой мысли Бегич вскочил с кошмы и забегал около нее взад-вперед.
— Он дал мне самые плохие тумены, послал воинов-трусов! Вонючий помет, а не воины! Они, как зайцы, убегали от русов. Он опозорил меня, погубил мою честь и славу. Проклятый темник! — злобствовал в исступлении Бегич. — В ханы пробирается, всех знатных батыров под корень рубит!..
Мурза спохватился и бросил косой взгляд на спавшего неподалеку Челибея. Он уселся на кошму, продолжая про себя бормотать ругательства, и только под утро забылся тяжелым, беспокойным сном.
Отец Алены ушел в поле рано, чуть свет, а она задержалась дома, чтобы подоить корову и отогнать ее к пастуху в череду. С дойкой Алена справилась быстро и, привязав буренку у ворот, отправилась в избу. Она опустила подойник на лавку у двери, чтобы молоко, перед тем, как вынести его в погреб, немного отстоялось, и начала собираться в поле. И тут ее настигло непреодолимое желание еще разок примерить Еремин подарок. Она знала, что надо спешить, в поле много работы, в разгаре косовица хлебов и ее ждет там отец. Но ведь он не ведал, какая у Алены появилась обнова. Диво, а не обнова!
Алена сбегала за водой и налила ее в корыто. Затем с самого дна оставшейся еще от матери большой скрыни достала платок, сшитый ею из чудесной шелковой ткани с радужными красками, покрыла им голову и заглянула в корыто. Зеркало воды тотчас же отобразило красавицу, каких и свет не видывал.
Ох уж эти девушки! Была ли хоть одна из них на земле, которая не хотела стать красавицей?! Вон у птиц совсем по-другому: там, наоборот, мужская половина наряжается в красивые пестрые перья, чтобы привлечь приглянувшуюся подругу. А у людей все иначе. Пойди мужик угонись за девичьими нарядами! Так уж, видно, повелось с тех пор, как на свете появились люди.
В это утро мухи свою раннюю трапезу начали с парного молока. Они дружно облепили краешек подойника, суетились, толкались, проворно прочищали лапками хоботки и снова окунали их в теплое молоко. Сегодня им можно было не торопиться, Алене было не до них.
