— Вот посудите. Ежели станем держать оборону у Оки, враги совокупятся, и тогда попробуй сразиться с ними. Можем и не справиться с таким вражеским скопищем, можем и не осилить супостатов. Стало быть, первая наша заповедь — врагов надобно разбить поодиночке. А с кого начать? С ближних супротивников, с Олега да Ягайло? Но тогда мы свои силы раскрошим и до главного врага нашего, Мамая, мощь первого удара не донесем. Сие нам негоже! Сие погибель! А гожа нам, как я мыслю, та мудрость, что скрыта, княже, в твоем мешке, в нем таится наш верх над безбожным Мамаем. Надобно опередить союзников Мамаевых и сколь можно поспешно на хана устремиться, да и ударить его с полного размаху. Стало быть, наступать надо, а не обороняться, в наступлении наша выгода, да и победа тож.
Боброк слегка стукнул кулаком по столу и посмотрел на окружающих, как бы желая убедиться, дошли ли до них его слова. Дмитрий Иванович удовлетворенно кивал головой. Многоопытный воевода сразу ухватил самый корень его замысла, изложив все сейчас коротко и точно. А Боброк добавил:
— Велика ли опасность мешка сего? Таить не буду — велика. Все может случиться. Да как говорят: «Двум смертям не бывать, а одной не миновать!» Мамай ведь не ожидает сего. Он гадает, московские рати и носа из-за Оки не высунут, убоятся оставить позади себя рати Олега и Ягайло, а мы тут как тут, перед ним станем. Хан удивится, рот разинет. И то хорошо! Удивить врага — уже наполовину победить его. Так-то!
Кругом заулыбались, а Боброк повернулся к князю.
— Однако замысел твой, княже, требует, как я чаю, спешить в поход немедля и держать все до поры в полной тайне. Уши лазутчиков вражьих даже и в самой Москве обретаются.
Закончив, Боброк отошел в сторону, а Дмитрий Иванович коротко сказал:
— Други мои! Будьте крепки и мужественны супротив врагов наших. Зовите и всех ратников своих быть храбрыми и стойкими!
Дружные одобрительные возгласы были ответом на слова великого князя. Было решено выступать из Москвы в Коломну послезавтра, 20 августа.
На следующий день закипела работа: с княжеских складов выдавали оружие и доспехи тем ратникам, которые их не имели. На каждый десяток пеших ратников выделялась одна повозка, куда грузилось военное имущество, продовольствие для людей и зерно для лошадей и быков. Конники приводили в порядок сбрую, переметные сумы, в которые складывалось все снаряжение всадника. Многие оттачивали мечи, сабли, копья, топоры, стрелы. От множества войск как в самом Кремле, так и в прилегающих слободах стоял неумолчный гомон, крики, раздавались различные приказания воевод, сотских и десятских начальников, слышалось конское ржание и рев быков. Все пришло в движение, как в большом потревоженном муравейнике.
В середине этого хлопотливого дня боярин Бренк доложил Дмитрию Ивановичу, что рязанский князь Олег вновь прислал гонца.
— Да ну! Вот как! — удивился князь. — Стало быть, князь Олег следы заметает? А где ж гонец, в Москве?
Князь несколько обеспокоился. Для того чтобы сохранить в тайне все военные приготовления, он еще вчера дал строжайший приказ всем пригородным охранным заставам пропускать в город торговых и иных приезжих людей, но никого не выпускать до тех пор, пока войска не уйдут в поход.
— Да нет, княже, — успокоил его Бренк, — мы его задержали на дальней заставе. Он привез вести об ордынцах, кои мы уже давно знаем. Да и не в вестях тут закавыка. Соглядатаем он прислан, поглядеть, как мы тут в поход собираемся да сколь ратников у нас. Видать, князю Олегу сии известия для Мамая понадобились, ханской ласки добивается…
— Ну и как ты с гонцом поступил?
— А как! Накормили его, напоили, велели передать князю Олегу спасибо за важные вести, да и отправили восвояси. Наши воины-сторожевики провели его до самой переправы на Оке, дабы он не улизнул куда да в Москву скрытно не возвернулся.
— Добро! Гляди, Андреич, ежели других каких лазутчиков в Москве заметишь, сразу хватай их и в пыточную.
Когда солнце уже начало закатываться, Дмитрий Иванович с женой и детьми направились в Успенский собор. Богослужение правил сам новый митрополит Киприан, только недавно прибывший из Киева.
После вечерни в трапезной собралась вся великокняжеская семья — князь с княгиней, дочь Софья, сыновья Василий, Юрий и совсем еще маленький болезненный Иван. Пришла и сестра князя Анна, жена Боброка. За столом Дмитрий Иванович приподнято-бодрым голосом, с шутками, обращаясь больше к детям, говорил о богатыре Илье Муромце, о жар-птице и даже о бабе-яге, костяной ноге. Посадив рядом с собой старшего сына Василия, он приглаживал его густые волосы и говорил с ласковой теплотой:
— Как уеду я, ты, Васенька, будешь у нас за старшого. Все, кроме матушки, слушаться тебя должны.
— А Сонька не слушается, — сказал Василий, — за нос меня царапает…
— А меня за волосы таскает! — подал голос Юрий.
— Она больше не будет. Правда? — произнес Дмитрий Иванович, любовно поглядывая на дочь, прижавшуюся к матери.
И все же под ложечкой у князя сосало, да и княгиня больше вздыхала, чем говорила.
