Только перед заходом солнца Боброк распорядился сделать остановку в небольшом лесочке и велел людям отдыхать, варить пищу и накормить лошадей. Сам же до вечера рыскал по местности и заносил что-то на большие листы, отмечая реки, степные долины, лесные чащобы. Так он делал четыре или пять раз, пока сторóжа не достигла Дона. Здесь, прихватив с собой Ерему и Сеньку, он переправился с десятком воинов на правый берег Дона и несколько раз объехал поле, называемое Куликовым, опять все что-то подсчитывая и занося пометки в свои листы. Закончив работу, Боброк подозвал Ерему и Сеньку.
— Отсель мы поедем обратно, а вы ступайте далее, ищите свои сторóжи. Передайте Тупику и Мелику, пускай шлют гонцов нам навстречу по той дороге, по коей мы сюда шли. Все рати наши будут по ней двигаться. Ну, с богом! Не мешкайте! И глядите зорче, без ротозейства. Ежели Мамай тронется, он свои сторóжи крепкие пошлет в степи — не попадайтесь им в руки. Сидите в засадах, не ввязывайтесь в драки, а больше высматривайте да гонцов шлите почаще. Нам надо хорошо знать, чего тут деется.
Попрощавшись, Ерема и Сенька вздыбили лошадей и вскоре скрылись в клубах дорожной пыли. Чем дальше они продвигались, тем шире разбегалась степь, меньше становилось лесов, пугали безмолвие и полное безлюдье. Ерема в первый раз оставался вот так, один на один с необъятным простором, и в нем переплетались два чувства: какая-то непонятная боязливая оторопь и трепетное ощущение слияния с беспредельно распахнутым миром. Он незаметно покосился на Сеньку. Тот, видимо, не испытывал подобных чувств и уверенно скакал с приготовленным луком и зажатой между пальцами стрелой в правой руке: враги могли показаться на дороге в любую минуту.
Проехав изрядное расстояние по большаку, всадники свернули на проселочную дорогу, а затем углубились в лес: солнце уже цеплялось за маковки далеких деревьев и пора было подумать о ночлеге. Облюбовав место у небольшого ручейка, Сенька хозяйственно сказал:
— Переночуем тут, а завтра к полудню и попадем в засеку воеводы Тупика.
— А ты, видно, как в своем огороде тут все знаешь? — заметил с усмешкой Ерема.
— Узнаешь! — ответил Сенька, цокая кресалом, чтобы вздуть под котелком огонь. — С самой весны в трех сторóжах тут побывал, тропинки малые и те обрыскал, словно зверь лесной.
Насытившись, друзья растянулись у костра, разминая затекшие от долгой езды ноги. Ерема лежал па спине и, жуя былинку, смотрел на уходившие ввысь деревья.
— Сень, а отчего листочки на деревах весной радостно колышутся, трепещут и все шелестят, шелестят под солнышком, будто беспрестанно о чем-то шепчутся, а осенью зябко дрожат, жмутся друг к дружке, как бы жалуются на кого-то, а под дождиком и вовсе горько плачут? Отчего так?
Сенька поднял голову и с удивлением посмотрел на Ерему.
— Глянь-кась, а ты приметливый. Вон ты какой!
Он еще некоторое время с интересом смотрел на своего товарища, а потом опять улегся на траву. Помолчав немного, он раздумчиво произнес:
— Трепыханье листочков, Ерема, от ветра деется. Крепко дует — листочки колышутся более, слабо подувает — меньше. Ну а весной аль по осени трепыханье у них одинаковое. Тут, Ерема, в другом закавыка: как человек на них зрит и чего мыслит… Один сих листиков совсем не примечает. Другой глядит в два ока и проходит себе мимо: мол, колышутся, и ладно, а как — ему и байдуже. А тот, кто различает шелест весной и осенью, у того как бы не два ока, а много. Он может примечать такое, что другим и невдомек. Вот, брат, как. Ты, Ерема, многоокий. Твоя душа через очи твои на мир божий, на красоту его позорче поглядеть хочет.
Ерема безнадежно махнул рукой.
— Мудрено ты баешь, Сень, моя башка дырявая не постигает сего. Да и как моя душа глядеть зорче станет, коли у нее глаз-то нету? Чем ей глядеть?
— Чудила! — отозвался Сенька. — Сие ж по-другому понимать надо!
— По-другому? — встрепенулся Ерема. — Ну а вот, к примеру, тож по-другому: река бежит, дождь аль там снег идет, время летит, дорога убегает? Как им без ног ходить, а без крыльев летать? Ить сие ж лжа одна! Люди слов-то других не придумали, вот и хватают те, кои под рукой лежат.
— Во! Ага! — ухватился Сенька. — Сам баешь: «Кои под рукой лежат». А ты видал, чтоб у кого из людей слова под рукой лежали? А?! У тебя лежат?
Ерема смутился и даже под локоть заглянул. Там ничего не лежало.
— А ну тебя, Сень. Совсем меня запутал, — сдался Ерема и отошел к лошадям.
Оберегая себя, они решили спать по очереди, и Ерема вызвался держать охрану первым. Лошади их стояли под седлами; они уже съели небольшие засыпки овса и теперь мотали торбами, подвешенными к мордам, пытаясь ущипнуть густую траву. Ерема снял торбы и привязал лошадей на длинные поводки — пускай пасутся.
Последние лучи солнца уже погасли на макушках деревьев, когда, перед тем как угомониться на ночь, в ручье вдруг громко заквакали лягушки. Ерема подошел к потухавшему костру, сел, сказал с ухмылкой:
— Ну, схватились кумушки ругаться.
— Какие кумушки? — не понял Сенька.
