Он, его родители и несколько неизвестных ему деятелей в один прекрасный день сели в поезд, уносивший их навстречу лидеру, а потом вернулись в Арбазовку, получив немалые должности, правда, в местном городе, но все равно настолько значительные, что их квартира сменилась красивым домом, над которым взвилось знамя с их гербом, полученным от дальних предков, а фасад украсился надписью «Ярошевские. Аристократия». Соседние дома, не прошедшие по конкурсу, состоящему из разнообразных психологических, технических и прочих физических испытаний, стояли с унылыми табличками «Купцы» или «Земледельцы». Как знали некоторые, на пятом этаже дома через дорогу вообще висела надпись «Поэты», что считалось крайней негодностью обитавших там жителей. Когда Ярошевские приехали и привезли с собой постановление властей о том, что отныне они принадлежат к аристократии, отец несказанно обрадовался, ибо был пенсионером, избавленным по старости лет от военной службы, мать огорчилась, не найдя в своем новом звании ничего, что могло бы вознаградить ее на старости лет, а Яр, подойдя к дакимакуре, в последний раз поцеловал и обнял ее. Потом он опустился на диван, включил комп и стал, обливаясь слезами и одновременно с внутренней гордостью, удалять остатки игр, захламлявших рабочую память.
Завтра он станет воином, перейдя на сторожевую службу. А после, возможно, вообще отцом. Через неделю должен состояться праздник, когда ему будет позволено выбрать себе первую жену из всех остальных, последующих одна за другой десяти – по количеству прожитых им до пятидесяти лет – отрезков жизни и праздников плодородия. А потом и стать отцом. Но об этом он уже не размышлял. Он знал, кого выберет: по ту сторону экрана его фанатка договорилась с ним о приезде в Абразовку в день праздника. Вопрос заключался только в том, станет ли она его женой и на следующий год?
Нервно мотнув головой, Яр несколько раз подтянулся на висевших над головой брусьях, передохнул, пытаясь запить водой ощущение выскакивавшего из груди сердца, одел бушлат и пошел, сжимая в руках красивую винтовку с оптическим прицелом, злобно блестевшую в лучах солнца.
Атропос, нежно придерживая чайное блюдце, не могла удержать своего волнения и не расплескать чай, порывисто встав на ноги и заходив, ударяя обутыми в белые сапожки ногами, по облакам.
– Ну это же несправедливо… Нет, так и должно было быть. О чем то бишь я? Он родится в такой интересной, знатной семье. Дед и бабка – великие люди, носители человеческих отличий там, в Низу, причем вполне почитаемых даже в былые времена, когда люди превыше всего ценили деньги, и его деду приходилось вымаливать мерзкие зеленые бумажки у каких-то толстых господ, которые не давали ему проходу, печатать книги на дешевой серой бумаге, при мысли о том, что их никто и никогда не прочтет, кроме парочки его студентов. Да, сложная судьба… Бабка – обладательница лебединой шеи, наперсница Орфея, сама похожая на лебедя и исполнявшая его партию как в большом балете, так и в нескольких малых номерах, приковывавшая к себе внимание сильных мира сего. Правда, ей пришлось побывать любовницей бандита, но это было давно, так давно, что его поцелуи, – Атропос закраснелась, – стерлись из ее памяти…
Клото, сидевшая рядом, хихикнула:
– И все равно это самый занудный из ныне существующих строев, ты не можешь не замечать.
Лахесис подняла палец вверх и указала им, как сестры заметили, чуть ли не на прежнюю область пребывания титанов:
– И все равно, Алексеев гениальный человек и президент. Как наш отец, Зевс, победил своего отца, Кроноса, и поставил превыше всех трон свой, так и Алексеев сменил нечестивое и сребролюбивое царствие своего отца, Ижикова, на свою разумную власть, освещенную философией…
Геба, слегка задумавшись, полуприкрыла глаза и бросила в сторону:
– Но ведь Ижиков был тиран?
– Был.
– Да сплыл, так, Ла? – хохотнула Клото.
Облака, которые она завязала на лодыжках, как целофановые пакеты, недавно упраздненные обсуждаемым ныне правителем-философом, упорно не желали крепиться на ее атлетических ногах и скользить вдоль эфира, как на катке. Хариты опять обгоняли ее на повороте, чертовки.
– Эй, я бегу, – крикнула она, но облако опять соскочило с левой ноги, и Клио, ошеломленно ухнув, впечаталась лбом о пустующее кресло своей матери.
– И когда ж этот сукин сын родится, а, Попо? – заныла она.
Ей на земле начал вторить вой новорожденного младенца.
