– Эй, дорогая, как тебя там, не забывай, что эти жребии – карательные, – наставительно произносила Лахесис и пихала локтем мать.
– Хорошо. Меня очень сильно любят женщины, и одна из них меня убила, – вздыхала харита.
– Нет, милая, это не Орфей, – поправляла ее Атропос и умильно улыбалась, вздыхая в изображенный на парасольке потрет молодого красавца.
– Ну ладно, меня не очень сильно любят женщины, тогда я… – заново начинала харита.
Когда Лахесис понесла полную, верхом набитую сумку на привычное всем место, а мать пыталась заново закрепить серебристую пряжу, вздыхая о своей бедной и не к месту подранной тунике, наступила заря нового дня. Эос легко и быстро в своей розоватой одежде пробежала высоко в небе, и Клото несколько раз чуть не поймала ее за полы платья. Розоперстая, точнее, Розово-пестрая в своем бандажном платье с эффектом омбре, смеялась и отпихивалась, а вдалеке уже виднелась экскурсионная группа из подпола, ведомая сумрачным Жрецом, который, очевидно, так и не удосужился выспаться, выпив почти полную бочку амброзии на пиру. Наступала жара из печки, в которую подбрасывал углей сам Мертвяк, чей злобный хохот раздавался снизу. В Подполе с каким-то отвращением скулил Кербер, в которого попадали угольки и заставляли его бегать вокруг собственного тлеющего хвоста. Жара поднималась ввысь, выталкивая несчастных экскурсантов прямо к престолу, точнее, скромному деревянному стулу матери, на коленях которой вместе с веретеном уже разместился уменьшенный до человеческих размеров ворох дочерей.
Жрец, поравнявшись с ними, сноровисто протолкнул две упирающихся и орущих души, похожих на яркие всплески светлой жидкости, в чьих очертаниях было довольно трудно уловить человеческую плоть.
– Как мало праведников, – заметила Атропос, поджав губы и вглядываясь в контуры фигур. Одна из них отчетливо вырисовывала вокруг себя священническое одеяние, но какой тот балахон был веры, сказать было затруднительно.
– Я надеюсь, что он сикх, – промолвила Кло. – Обожаю бороды.
Несмотря на праведность, души не слишком-то радовались переходу из вечных сумерек Подпола в мир и отчаянно пытались ухватиться за воздух, бывший на Верху аналогом земли – зернистую субстанцию возле ног матери-богини, из которой по временам на ее ноги поднимались зловредные муравьи грехов. Другие души, все покрытые синеватым налетом, как бы от некоей восточной курильницы, стояли рядом и тихо переговаривались. Они были связаны длинной золотой лентой, обмотанной вокруг левой руки жреца и закрепленной на их шеях. При малейшем движении одной души вторая получала серебристый синяк возле сонной артерии и хмуро встряхивалась. Две праведные твари тем временем были свободны в своих движениях, но скованны стремлением подниматься все выше и выше. Казалось, что бы они ни делали и как бы ни цеплялись друг за друга, их потоком верхнего воздуха должно было отнести как раз на уровень глаз богини, минуя ее голые колени и неугомонные руки. Три дочери с завистью следили за полетом праведников, которые тихо шуршащими голосами интересовались друг у друга:
– Но мы встретимся?
– Когда?
– Потом, когда эта благородная старая женщина нас отпустит.
– Нет, и я… Я не помню тебя.
– Почему? Я-то тебя отлично помню.
– Тогда я много выпили… Из этой реки. И это мое последнее воспоминание.
– Ну и зачем ты это делали? Ты же знали, что она отнимает память, ну как же так…
– А что, если я при жизни были пьяницами, и это был мой единственный грех?
Жрец сурово уставился на переговорщиков, взмывая к очам богини вместе с ними. Его козлиная борода тряслась и задевала за золотую цепь, звонко шелестевшую в эфире и натягивавшую все сильнее грешные души, заставляя их из синих превращаться в тускло-серебряные. Ему не нравился этот спектакль, но что поделаешь. Когда-то он был царским сыном на земле, но в свое время один из богов похитил его на Верх, случая проходя по дворцу и наблюдая за тем, как он поет – оказалось, что ему нравились земные песни, но вместо вечного детства ему пришлось состариться из-за слишком тесного общения с землей на службе по препровождению душ из Подпола на Верх для лотереи. Их нечистое дыхание отняло у него голос, право на личную жизнь и престол в Низу, а больше всего он мучился, когда ему пришлось собственного отца отправить к богине для того, чтобы он вытянул жребий мухомора, ибо его папаша обожал яды и как-то сам от них отравился. Братья и сестры его уже несколько раз приходили к богине, и он обожал самолично подводить их к предварительно подсмотренным им жребиям с тем, чтобы они выбрали худшие – так мстил Жрец за свою утраченную низинную жизнь в плодородной долине. Но эти два случая были скучны донельзя. Он уже и сам не помнил, что за праведники перед ним находятся, как вдруг…
