— Тогда грош нам цена как коммунистам и руководителям, если мы собственное добро губим, — резко сказал Бескуров. — Как, по-твоему, Иван Иванович?
Сухоруков посмотрел на Бескурова с интересом — он, признаться, не ожидал от нового председателя подобной прыти, хоть и знал его как дельного работника. Пыль в глаза хочет пустить или всерьез надеется одолеть такую трудность? Ему-то полбеды, ежели снимут — вернется в город, с голоду не пропадет, а ему, Ивану Ивановичу, придется перед народом глазами моргать. С другой стороны, ежели Бескурова сейчас не поддержать — тоже худо, в косности могут обвинить.
Почесывая затылок, Сухоруков раздумчиво сказал:
— С маху такие дела нельзя решать. Ты думаешь, мы не знаем цены льну? Преотлично знаем, газеты об этом часто пишут. Вон, — он указал на большой плакат на стене, — тут все расписано: и агротехника, и сроки, и выгода, только одного нет — как людей убедить, чтоб работали как черти, ни одной травинки в поле не оставляли.
— Обязательно убедим! — сказал Бескуров. — Вот на этих двадцати гектарах для начала убедим. Создадим для них материальный интерес, организуем льноводческие звенья из лучших колхозников, установим поощрительную оплату.
— Вот это дело, — обрадованно подхватил Иван Иванович. — За это я обеими руками…
— Где вторую-то руку возьмешь? — захохотал Овчинников.
— Ладно тебе…
— Значит, льноводам — все, а остальным ничего? — сказал Прохоров. — Слыхали и такие речи. Тогда, товарищ Бескуров, не интерес, а полное разложение получится. Да и не пойдет на это народ, точно говорю.
— Как это не пойдет? Ведь согласились же колхозники на дополнительную оплату дояркам. Правда, невелика она, зря поскупились, и мы это дело должны поправить. А льноводам и подавно жалеть не надо. Будем с хорошей трестой — и общий трудодень станет богаче. Это же можно фактически, на цифрах доказать. Вот, смотрите…
И Антон, взяв для примера минимальный урожай, быстро подсчитал, сколько тысяч рублей может дать каждый гектар льна, если его вовремя убрать и хорошо обработать. Сухоруков поддакивал, соглашались и остальные, однако под конец Прохоров заметил:
— Это же на бумажке, а на практике, ясное дело, навряд ли так выйдет.
— Все от нас зависит, и ты тут, Яков Игнатьевич, панику не разводи, тем более, что у тебя и льна-то нет, он весь в первой бригаде, — строго проговорил Сухоруков.
— Мне везет, — усмехнулся Овчинников. — У меня и лен, и ферма, и хлебов до черта.
— На то и бригада твоя первой зовется, — весело сказал Бескуров. — Ничего, общими силами справимся, главное — захотеть…
— Вот именно, — поднял голову от какой-то бумаги Звонков, все время не вмешивавшийся в спор, однако не пропустивший из него ни слова. — Вот тут я набросал, Антон Иванович, кое-какие соображения, как нам на первое время финансовое положение поправить, а то доярки давно обещанного аванса требуют.
— А я думал — вы уж их авансировали.
— Да нет пока, другие расходы пристигли. Вот тут указано…
— Давай лучше без бумажки, пусть все послушают…
В суете и хлопотах незаметно пробежала неделя, пошла вторая… Обычно Бескуров вставал с зарей и на квартиру возвращался с сумерками. Татьяна Андреевна тоже вставала рано, ее мать, болезненная, сгорбленная, но все еще подвижная старушка, поднималась еще раньше и успевала вскипятить самовар, разогреть вчерашний суп. Бескуров наскоро выпивал два-три стакана чаю, иногда кружку молока и спешил на улицу.
— А варенья чего же не попробовали? — говорила Татьяна Андреевна, относившаяся к постояльцу тепло и приязненно, однако любившая иногда подтрунивать над ним. — Не стесняйтесь, оно же не покупное, я сама варила.
Вечерами к Бескурову все время приходили люди, хотя он и предупреждал, чтобы со всеми вопросами к нему обращались в конторе. Но люди шли, и Бескуров, чувствуя, что это очень стесняет хозяйку, вынужден был допоздна засиживаться за разными деловыми разговорами. После ухода мужчин Татьяна Андреевна проветривала избу от махорочного дыма, подметала пол, занавешивала окна, недовольно говорила:
— Прутся, а того не понимают, что человеку отдохнуть надо. Известно, мужичье порядка не знает. В городе, небось, не так было, Антон Иваныч?
— Да, конечно, — рассеянно отвечал Бескуров.
Татьяна Андреевна присаживалась к столу, щурила свои темные с лукавинкой глаза, начинала жаловаться на деревенскую скуку и сочувствовать Бескурову: дескать, ему с непривычки здесь еще тоскливее.
— Старуха у меня не хочет в город ехать, а то бы я давно туда подалась, — снижая голос, как-то призналась она. — Ей уже за семьдесят, болеет часто… Ну, а без нее я вольная птица…
— Из колхоза мы тебя никуда не отпустим, — хмурясь и бесцельно передвигая на столе предметы, сказал Антон.
— Да я пока и не прошусь, — тонко улыбнулась Белоглазова. — Там видно будет, как и что. Вы-то разве, Антон Иваныч, насовсем в деревню захоронились?
— Да, насовсем, ежели не прогонят колхозники.
— Странный вы человек, — насмешливо сказала она. — Не хотите признаться, а я ведь понимаю: разрешили бы уехать — только бы и видели вас.