— Прохоров как делает, знаешь? Я был вчера у него, советую и тебе сходить, убедиться. Он, брат, за каждым колхозником не бегает, как ты, они к нему сами за нарядом приходят. И, заметь, не утром, а с вечера. А у тебя что получается? Дал ты сегодня Попову задание на мельницу поехать, а он пока собрался, те лету смазал, вожжи да хомут нашел — добрых два часа прошло. Заглянул в конюшню, а лошадь на выпасе, надо еще за ней идти. Разве это порядок? Завтра же, будь добр, заведи табель-наряд и вывеси его на видном месте. Пусть все видят, кто прогулял, кто честно поработал. А дня через три бригадное собрание созови, там мы выведем лодырей на чистую воду. Без строгого учета и дисциплины не будет, как ты этого не поймешь?
Разговор происходил на улице, недалеко от стоянки тракторов и других сельхозмашин. Возле них хлопотали механизаторы. Овчинников, жуя губами цигарку и искоса поглядывая на трактористов, терпеливо ждал, когда председатель кончит. Вдруг он яростно выплюнул окурок, хотел, видно, по привычке раскричаться, но, вспомнив, что Бескуров говорит с ним спокойно, убеждающе, с явным желанием помочь, глухо сказал:
— Я и сам вижу, что без учета худо. Сколько разов просил у Звонкова учетчика, так и не дали. А мне тоже не разорваться. Сам же наседаешь: то делай, это давай, а я один. И между прочим, лодырей не я лично развел, а правление их пораспустило. Я их пробовал прижимать, так меня же одернули: дескать, круто берешь, здесь тебе не завод, гудка и всего прочего нет. Того же Петьку Саватеева взять…
— А он мог бы быть учетчиком?
— Чего же не мог? Грамота у него есть, да не хочет.
— Ладно, учетчика мы тебе подберем, но ты и сам борись за дисциплину, пора с этой кустарщиной кончать.
— А то как же? Конечно, пора. — Матвей Сидорович серьезно и как-то тепло посмотрел на Бескурова. — Я-то все сделаю, что потребуется, в случае чего — ты поправишь. Признаюсь по совести, с тобой, может, и трудновато поначалу будет, без ругни не обойтись, зато надежда есть, что не подведешь. А Прохорову-угоднику ты веры не давай, фальшивый он мужик. Он там, у себя в бригаде, благо далеко она, все равно что второй председатель, казнит и милует по-своему. Боятся его, потому и разговоров об этом нет. Ну, ты сам уразумеешь, что и как, присмотрись только хорошенько…
Однако Бескуров считал эти подозрения неосновательными. Он был у Прохорова в Ельниках, небольшой, но многолюдной деревне, затерявшейся в лесу. Народ там и вправду показался Антону особенным — лесовики, охотники, расчетливые хозяева, крепко связанные родством и давней обособленностью от окружающей жизни. Когда-то, до объединения, в Ельниках был свой колхоз, а руководил им тот же Яков Игнатьевич Прохоров. Так и оказалось, что сейчас в третьей бригаде всего было понемногу: немного зерновых, немного пастбищ и лугов, своя маленькая молочная ферма, небольшой свинарник. Однако все выглядело добротно, всюду чувствовался порядок. Яков Игнатьевич, польщенный похвалой председателя, охотно показывал свое хозяйство, рассказывал, как у него ведется дело. Но под конец Бескуров заметил:
— Непонятно, Яков Игнатьевич, как это ты, хороший хозяин, обходишься одним допотопным овином? Где будешь сушить хлеб для государства? У тебя же колхозники новые дома строят, а ты сушилки настоящей не можешь соорудить.
— Верно, упущение с моей стороны, — склоняя желтовато-коричневую лысину, сказал Прохоров. — Исправим, не беспокойтесь.
— В случае чего — вези хлеб к Овчинникову, у него сушилка типовая, не чета твоему шалашу.
— Что ж, можно и привезть, ежели запарка выйдет, — неохотно согласился бригадир. — Там видно будет…