— Иван Иванович утверждает, что Звонков, больше некому. Почерк, говорит, не его, но это ничего не значит — под диктовку любой напишет. Тот же Саватеев или его дочка постарались, не иначе… Сказал бы он это до собрания, я бы ни за что не поверил, а теперь… — Бескуров покачал головой. — Впрочем, в душе я Звонкову и раньше не доверял, но чтобы он способен был на такую подлость — никак не предполагал.
— Всякие бывают люди, Антон Иванович, — вздохнула Клава, вспомнив о Борисе и о своем намерении рассказать все Бескурову. Однако теперь она совершенно не знала, как и подступиться к этому. Лучше в другой раз, когда Бескуров немного успокоится и сам заговорит на близкую тему, например, о жене. Боже мой, сколько еще тяжелых минут предстоит ему пережить. Клава была просто в отчаянии, что ничем не может ему помочь.
Бескуров закурил и прежним спокойно-ласковым тоном, который Клава так хорошо запомнила с того памятного вечера, спросил:
— Ну, как там дома? Все в порядке?
— Да, — чуть слышно проговорила она.
— Вам, наверно, покажется странным, что я даже на собрании думал о вас, Клава. Ведь вы-то не считаете меня пропащим, верно?
— Ни капельки, — от всего сердца сказала она.
— Ну, вот… это для меня много значит. — Бескуров, наклонившись, не решался взглянуть на нее, мял в пальцах недокуренную папиросу, потом бросил ее и то же самое стал проделывать с увядшим стебельком дикого клевера. — Да, очень много, и я хочу, чтобы вы это знали.
— Но ведь вы меня почти совсем не знаете, — с тоской проговорила Клава, готовая заплакать от нахлынувших на нее разноречивых чувств.
Бескуров поднял голову, убежденно сказал:
— Нет, я вас хорошо знаю, Клава. Главное в человеке — чуткость, а у вас ее много. Чуткий человек не может быть плохим. Разве этого мало?
— Я не знаю сама, какая я… наверно, плохая. Я ведь была замужем, и у меня есть ребенок.
Она закрыла лицо руками и замерла, как под ударом.
Бескуров в изумлении поднял брови, но сейчас же, стараясь сохранить хладнокровие, спросил:
— Замужем?.. Как же это случилось?
Клава не отрывала ладоней от лица и молчала. Бескуров беспокойно огляделся вокруг, встал, затем снова присел и мягко отнял руки от ее лица.
— Зачем же плакать? — глухо произнес он. — Если вам тяжело, можете ни о чем не рассказывать. Но… я считаю, будет лучше, если вы расскажете.
— Да, я скажу, я должна рассказать… Я хотела это сделать тогда, вечером, но подумала, что это вам будет не интересно. А сейчас я хочу, чтобы вы все, все знали, так будет лучше, вы правы…
И она, сначала всхлипывая, глотая слова, а потом уже с сухими глазами, зло и беспощадно, словно наказывая себя за прошлое, рассказала Бескурову всю свою бесхитростную и короткую жизнь, в неудачах которой винила столько же Бориса, сколько и самое себя. Он слушал ее, не проронив ни слова, сосредоточенно и печально, как будто одновременно прислушивался и к тому, что происходило в его душе. Клаву и путало, и радовало это, ибо она чувствовала, что сейчас он заново проверяет себя и, значит, как только она закончит свой рассказ, все сразу решится. Наконец, она замолчала и опустила голову, боясь взглянуть на него.
Бескуров некоторое время тоже молчал, собираясь с мыслями.
— Да, судя по всему, этот Белимов — холодный и расчетливый эгоист, — медленно проговорил он. — Но ведь любовь иногда слепа, а ребенку нужен родной отец, ему-то нет дела до наших переживаний…
— Я знаю, Женя поймет, почему у него нет отца, — поспешно и горячо сказала Клава.
— Он поймет, если будет счастлив, а если не будет? — в раздумье сказал Бескуров, обращаясь не столько к Клаве, сколько к себе.
— О, я люблю его больше жизни! — воскликнула Клава. — Я думаю, при отце я любила бы его меньше, может быть, как-то иначе.
— Да, конечно, — согласился Бескуров, — Так вы окончательно решили не сходиться с Белимовым, Клава?
— Нет, нет, ни за что! Да он и сам не захочет…
— А если бы он захотел? Ради ребенка?
— Все равно. Даже ради ребенка я не могу пойти на это. У меня не осталось к нему ничего, никакого чувства, кроме презрения. Я его ненавижу за одно то, что сейчас мне приходится переживать из-за него…
Бескуров неловко положил руку на ее вздрагивавшие плечи. Она сразу притихла, даже дыхание притаила, ожидая, что он скажет.
— Клава, от того, что вы мне рассказали, вы не стали для меня другой. Ни капельки! — вспомнил он ее словечко и улыбнулся. — Естественно, все это было для меня очень неожиданным, ведь я ни разу не задумывался о таких вещах. Очевидно, мне потребуется некоторое время, чтобы хорошенько все обдумать. К тому же официально я еще связан узами брака. Боюсь что-либо вам советовать, но хотел бы, чтобы вы поскорее привезли сына и бабушку сюда. Наверно, мы подружились бы с Женей, как ты думаешь, а?
— Я не знаю, Антон… Если бы ты захотел подружиться… — Клава грустно улыбнулась сквозь слезы, не решаясь продолжать.
— Конечно, я хочу с ним подружиться, — весело сказал он. — Как же иначе? Только он-то захочет ли, вот вопрос.