— За такое решение стоило бы вам сообщить, какие кому подарки будут, да рано еще, не скажу. Одно могу пообещать: самым красивым из вас — Дусе и Ане — обязательно по хорошему платью преподнесем. Чтоб не стыдно было и на свадьбе надеть.
Обе девушки зарделись и замахали руками. Их тормошили до тех пор, пока они не выбежали из молокоприемной. Бескуров смеялся вместе со всеми и вышел последним. Но через минуту вернулся и, приоткрыв дверь, сказал:
— Клавдия Васильевна, прошу вас, объявите о совещании на других фермах. Я пойду во вторую бригаду.
Клава догнала его по дороге на Пеньки… Она не знала, велел ли ей Бескуров идти за ним, будет ли ее ждать и захочет ли вообще рассказывать о вчерашнем собрании, но терпеть неизвестности она больше не могла. Судя по тому, что сообщила ей Лена, а главное — по тому, как он вел себя на ферме, Клава не сомневалась, что все кончилось хорошо, а значит, и тревожиться за него не было оснований. Но Клава теперь тревожилась за себя и решила не откладывать тяжелого объяснения, которое бы разом покончило со всеми ее мучительными раздумьями и иллюзорными надеждами. Правда, она не представляла себе, как начнет этот неприятный и, может быть, ненужный разговор, однако что-то подсказывало ей, что повод обязательно найдется. А там будь что будет…
Клава хорошо изучила дорогу во вторую бригаду. Это была, собственно, не дорога, а пешеходная тропинка, которой пользовались, чтобы сократить путь из Погорелова в Пеньки. Настоящая дорога шла низом, через Согру, но Бескуров, конечно, отправился тропкой. Клава торопливо перебежала лужайку, ту самую, где недавно работали на силосовании шефы, спустилась в овраг, поросший мелколесьем, а дальше тропка тянулась по краю оврага, никуда не сворачивая, и Клава сразу увидела медленно шагавшего Бескурова. Вскоре он оглянулся, и сердце Клавы дрогнуло: значит, он ждал ее.
— Я не знал, что вы вернулись и уже на ферме. Почему так рано? — спросил Бескуров, пожимая ее руки, которые она машинально протянула к нему.
— Я же обещала прийти утром, вот и пришла. Ну, что собрание? Кто выступал, чем все кончилось? — нетерпеливо заговорила она, желая поскорее удостовериться, что ему ничто не грозит.
— А, собрание, — неохотно проговорил он. — Пойдемте, тут есть место, где можно присесть, а то везде сыро. Да, неприятная штука — осень…
Он сошел с тропки и опустился по склону оврага шагов на десять. Охваченная недобрым предчувствием, Клава шла следом. Он остановился возле продолговатого, похожего на перевернутое днище лодки, серого камня, пригретого вылупившимся из облаков солнцем. Клава тоже остановилась, но Бескуров опять взял ее за руки и попросил присесть на камень.
— Я обещал вам все рассказать, но рассказывать то, собственно, нечего. Мне объявили строгий выговор. Незаконные действия, недостойное поведение в быту и так далее…
— Но это же все неправда, Антон!
— И тем не менее многое, в чем Лысов обвинил меня, выглядит вполне правдоподобно, — продолжал Бескуров, взглядом благодаря ее за то, что она в порыве возмущения и одновременно горячего сочувствия к нему впервые назвала его Антоном. — В этом все дело, Клава… Лысов выступил со всем апломбом, на какой только способен. Почему я разрешил лесопункту косить колхозные участки? Да только потому, что хотел иметь на счету лишние гектары и пролезть в передовики… Мой метод руководства основан, с одной стороны, на угрозах, а с другой — на пустых обещаниях и подкупе своих сторонников. В то же время инициативу других руководителей (как потом выяснилось, он имел в виду Звонкова) я всячески торможу и сковываю. И я же, дескать, упрашивал Лысова прикрыть все мои грехи авторитетом райкома. Жену я не везу сюда потому, что она якобы помешала бы моим шашням с Татьяной Андреевной…
— С Татьяной Андреевной? — как эхо, отозвалась Клава.
— За эти слова он мне еще ответит, — скрипнул зубами Бескуров. — Да, так вот… В общем, он обвинил всю парторганизацию и особенно Сухорукова в политической близорукости и укрывательстве. Потом говорил я. Я даже не помню, что говорил, потому что был слишком взвинчен… Потом выступал Иван Иванович. Он хоть и растерялся вначале, но защищал меня довольно горячо, хотя и не совсем последовательно. Ну, безусловно, где ему сравниться с Лысовым? Егор Пестов прямо заявил, что все это клевета, чьих-то грязных рук дело, и на этом поставил точку. Зато Звонков и Ярыгин целиком поддержали Лысова. Давидонов обиделся, что я выдал этим ребятам сто рублей без его санкции, и тоже голосовал за выговор. Вот и все.
Клава потерянно молчала. Бескуров устало присел рядом.
— Но кто же мог написать эту ужасную клевету? — спросила она, так как этот вопрос все время занимал ее.