В прошлом году лишь после долгих колебаний Альма продлила договор с этой компанией, в работе которой то и дело выявлялась халатность, а причиненный ущерб никогда не возмещался. Высокую стоимость услуг своей компании в сравнении с другими предложениями ответственный инспектор объяснял тем, что в случае понесенного убытка клиент имеет дело с фирмой, которая надежно и ответственно относится к взятым на себя обязательствам. Упомянутый инспектор, господин Больдог, знал о прошлых недочетах в работе компании и торжественно заверил, что подобное больше никогда не повторится и что в противном случае следует обращаться непосредственно к нему. На том и порешили.
О невыполнении охранником своих обязанностей было доложено, равно как и о факте, что в указанные дни ярко светило солнце, что даже охранностраховая компания никак не может оспорить, поскольку об этом сообщалось в газетах и кинохронике. Правда, при первой реакции на иск утверждалось, что солнечный свет в середине марта не имеет еще достаточной силы, чтобы причинить означенный ущерб. Как будто господам неизвестно, что для некоторых товаров достаточно четверти часа прямых солнечных лучей, чтобы обесцветить краски. При этом не играет никакой роли, насколько выцвела вещь, в книге учета убыток фиксируется одинаково. Все эти аргументы были приведены неоднократно, однако эксперт страховой компании, то есть заинтересованной стороны, решил спорные вопросы не в пользу Альмы. Независимую экспертизу никто не заказывал, потому что это, как пытались их убедить, слишком дорогое удовольствие, так что за полгода было только потеряно время.
Но теперь Рихард, кажется, понимает, что приведенные им объяснения ничто по сравнению с политическими аргументами Кробата, будь он хоть тысячу раз прав: чистое безрассудство, которое мало кого интересует.
У Рихарда ходит кадык. Он говорит:
— И куда же обращаться за возмещением убытков?
— Можно? — спрашивает Кробат, кивая. Он пододвигает к себе бронзовую пепельницу и закуривает.
— Подумайте о собственной выгоде, о том, что при стремительно растущем спросе благодаря явному большинству мужского населения города и деньгам, пущенным в оборот, у вас больше не будет конкуренции. Вы не поверите, как многое стало возможным, о чем еще несколько недель назад просто нельзя было мечтать. Как быстро выстраивается будущее.
— О будущем сейчас только и говорят, причем не иначе как с восторгом.
— И правильно, скажу я вам.
Мужчины смотрят друг на друга в упор. Через пару секунд Рихард упирается подбородком в воротник, подавленно внимает речам Кробата, а потом, сам не зная почему, думает о том, что, заводя семью, он хотел, чтобы наступили такие времена, когда никаких перемен больше не будет. Быстрая прокрутка кадров назад: опись товара отпадает сама собой; волнения и перевороты на протяжении всей его непредсказуемой жизни и новая форма государственного устройства и правления каждые пять лет; новые деньги; новые названия улиц; новые формы обращения и приветствий. Один сплошной хаос. По окончании детства спокойных периодов как таковых не было вовсе или — крайне редко, и все настолько запутано, что он даже не может определенно сказать, до какого момента он отмотал бы время назад, если бы мог.
Он слышит, как Кробат говорит:
— Да забудьте вы это белье.
Забыть это белье, причем совершенно безболезненно, как вода забывает иногда замерзнуть. Может, и время способно забывать течь своим чередом?
На секунду Рихарду привиделся остов мира, словно скелет умирающего человека. Он чувствует, насколько все бессмысленно и нереально и что когда-нибудь и он умрет. Мысль — как заноза в голове.
А больше всего его угнетает, что он умрет не австрийцем.
— Если я вас правильно понимаю, то перед лицом будущего, на которое работаете вы и ваши соратники по партии, все свои личные интересы я должен отодвинуть на задний план.
— Но вы можете пойти на то, чтобы подкорректировать ваши взгляды. Вы талантливый человек. И, принимая во внимание ваши способности, у вас есть на это все основания.
— Сейчас почти для всего легко найти все основания, — говорит Рихард.
Кробат откашливается, придвигает стул поближе к столу и пробует малину.
— Не так-то легко найти дом, у которого все четыре стороны смотрят на юг.
Трава растет, ставни выцветают, черепица крошится с наветренной стороны.
— А у вашей супруги должна появиться жгучая потребность переехать со своим магазинчиком куда-нибудь в более скромное место, если, конечно, это удастся сделать, не производя чрезмерных затрат. Сегодня даже внешняя форма аризации[26] больше никого не заботит.
Рихард лихорадочно пытается найти ни к чему не обязывающий и в то же время не индифферентный ответ. Он говорит:
— Это означало бы, одной витриной больше…
Он соскребает что-то твердое с крышки стола, машинально отправляет себе в рот. И только потом соображает, что это мог быть мушиный помет. Он уже раскусил его зубами, а потому резко хватает чашку с кофе и прополаскивает рот одним большим глотком. Он не в состоянии помочь себе, его заботы и тревоги растут выше головы и превосходят его силы.
