Гитлерюгендцы устроили в парадном второй наблюдательный пункт. Непрерывно зондируя местность, прислушиваясь к каждому шороху, доносящемуся до них, они выжидают минут десять, но ничего существенного не происходит. Они боятся, но вместе с тем сами на взводе, что частично объясняется сознанием смертельной опасности, а частично убеждением, что страха по ним незаметно, а если и заметно, то все равно они не струсят. Если им и приходилось слышать споры среди товарищей, то уж никак не о трусости, на этом все сходились во мнении: трусость — последнее дело. Своенравные, они кичливо обсуждали, что бы еще усовершенствовать в их униформе, где что на них плохо сидит и какие есть хитрые приемы глажения синих брюк, чтобы стрелка держалась как на матросских клешах. Они говорят про мальца, который стрелял, он появился среди них накануне в таком безупречно пригнанном обмундировании, как будто был откомандирован поздравить с днем рождения фюрера. Они завистливо обсуждают его портупею из настоящей, свежесмазанной кожи, а не из папье-маше, как у них. И, как и накануне, когда они ночевали в кинотеатре «Беллария», речь опять заходит о возрасте этого пацана. Старший хвалит его за дух самопожертвования
Пожилой мужчина идет в кальсонах, а свои черные линялые тиковые брюки тащит на себе, только внизу они завязаны узлом и заполнены, судя по всему, мукой. Это раздутое, готовое лопнуть, словно утопленник, тулово мужчина волочет на себе, кряхтя и чертыхаясь, но с усердием удачливого добытчика, направляясь по тротуару к засевшим в подъезде мальчишкам.
— А ну-ка по домам, — рычит на них старик, качая головой, обнаружив в открытых воротах вооруженных сопляков. Он замирает на мгновение в согбенной позе, как бы силясь понять, что все это значит и к чему может привести то, что он стоит посреди улицы в драных кальсонах и сползших носках.
— Черт знает что, — говорит он.
Он вытягивает свои обсыпанные мукой руки вперед, расставив локти на манер штангиста, чтобы ловчее обхватить эту пузатую карикатуру на самого себя. Еще раз тихонько ругнувшись, он тащит свою ношу дальше.
— Там внизу русские! — кричит ему вдогонку Петер.
— Пускай они его пристрелят, — шипит унтер-офицер, — видишь, что это за тип.
Он плюет ему вслед, а мужчина удаляется вниз по улице на своих бледных, с синими вздувшимися венами на тонких, как у кузнечика, ногах, имеющих жалкий вид по сравнению с набитыми мукой штанами, объем которых свидетельствует о прошлом и грядущем — о лучших временах, которые бывали и, может быть, еще вернутся.
— Прострелить бы ему эти штаны, — предлагает Петер во искупление вины, что хотел предостеречь мародера от русских. — Давайте прострелим ему штаны, — повторяет он и смеется, представляя, как из них сыплется мука, будто зерно в «Максе и Морице»[35].
Другой малец тоже прыскает.
— Вот жлоб, — говорит он, но не двигается с места.
Старшему предложение Петера не кажется таким уж смешным, и он сшибает у Петера берет с головы:
— Береги патроны, раззява, еще пригодятся.
Сохраняя невозмутимость (а может, апатичную покорность), Петер подбирает с пола берет. Он не любит своего старшего, который с самого начала не стремился завоевать особую любовь своих солдат. В начале февраля в лагере военной подготовки в Юденбурге он настоял на понижении Петера в звании, застукав его, когда тот ночью мочился в раковину. Подумаешь, обычное дело. А он: разжаловать! На плацу перед строем учинил разнос, а потом сорвал с него лычки шарфюрера. Это было ужасно. Такой позор.
Петер нервно зевает. В животе у него урчит. В памяти тут же возникает шутливая присказка про еду, которую они выучили в летнем лагере. Звучала она так: «Пусть живет, пусть живет, кто еду тебе дает. По башке получит тот, кто еду у нас крадет. Тому не жить, тому не жить, кто нас решил еды лишить».
Три недели перед каждой едой все выкрикивали одно и то же.
— Мародеров надо бить, — говорит он.
Но его уже никто не слушает.
