— Ложись! — кричит старший, который — как четырнадцатилетний перед этим — взобрался на танк и прилепил магнитную мину на основной люк башни. Унтер-офицер поджигает запал. Словно в ответ на стук, крышка люка открывается, на улицу выкатывается ручная граната, без всякого размаха, ее будто выплюнули. Вместе с тем мина, магнит которой, судя по всему, никуда не годится, сползает с крышки люка на крыло танка, а оттуда вниз на мостовую. Танк дергается и идет вперед. Мгновение спустя мина и ручная граната ахнули единым оглушительным взрывом, который гулко резонирует между домами. Мотор танка ревет, всей своей тяжелой массой он поворачивает направо и громыхает по улице в черных клубах сажи горящего Т-34.
Пыль, поднятая взрывом, залепила Петеру глаза, они слезятся. Он не может даже как следует вдохнуть и без конца кашляет, в ушах стоит звон, он прислушивается, но не слышит ни криков, ни стонов, только треск вражеских снарядов, который на мгновение кажется ему шуршанием кирпичного крошева в трещинах штукатурки. Высоко в небе, затянутом тонким слоем облаков, слышен гул самолета, но и этот шум приглушен для него до ирреальности (а от танка вообще ничего не доносится, даже всхлипов мотора). Петер приподнимается, прижимая ладонью к телу раненую окровавленную руку, на зубах скрипит земля. Еще раз откашлявшись и отплевавшись, он выходит из развалин в медленно оседающую, а местами еще вздымающуюся вверх или уносимую в сторону пыль. Старший лежит ничком посреди дороги, у него снесло половину головы, мозг вывалился наружу, странно припорошенный кирпичной пылью и мелкими обломками стены. Второго парня, что был вместе с Петером в воротах, нигде не видно. Четырнадцатилетний же стоит, оцепенело прислонившись к растерзанной стене, у самого оконного проема, в который сиганул, спасаясь, Петер.
Петер поражен, как стоит этот пацан: брюшина, очевидно, разорвана, сквозь клочья окровавленной униформы проглядывают такие же окровавленные внутренности, которые парнишка держит руками, чтобы они не вывалились. Правый глаз, если это еще можно назвать глазом, не блестит, нижнее веко свисает тряпкой, а под ним виднеется голая кость. Правая половина лица залита кровью, крупными каплями она капает с подбородка частой очередью на его правый рукав. Мальчишка не обращает на это внимания. Левым глазом он глядит на Петера, выражение его все еще детского лица знакомо Петеру по выражению лица умирающей матери. Не то чтобы мальчонке уж очень больно, скорее он в страшном замешательстве, исполненном ужаса, не веря тому, что это уже конец. Паренек делает попытку шагнуть к Петеру. Он отталкивается плечами от стены, но его туловище не может держаться само по себе, без опоры, и он опять отшатывается назад. Петер стоит как вкопанный, не сводя с него глаз. Он поражен, как сконцентрирован тот на себе. Это не пугает Петера, только трогает. Как странно. Слабо шевеля губами, будто ругаясь, мальчонка делает еще одну попытку шагнуть, словно хочет израсходовать последние крохи жизни, какие у него еще остались, на эти один или два шага. Но сил не хватает. По-прежнему устремив на Петера левый глаз, мальчишка вдруг оседает и валится на бок невероятно мягким движением, как плавно падающая матерчатая лента. Колени касаются земли, подгибаются, лицо безвольно ударяется о мостовую, плечи странно складываются. Мальчишка еще раз дергается, будто хочет замереть навытяжку, чтобы отдать честь, а потом успокаивается и лежит тихо и спокойно, судя по всему, война для него закончилась (но не обязательно, что начался мир, вообще ничего не началось).
