С юго-запада враг целый день бьет над головами гитлерюгендцев из всех батарей вдоль радиальных улиц по 1-му району[36], поразительно быстро выпуская заряд за зарядом. Судя по взрывам, больше всего достается домам вокруг Штифтгассе. Петер удивляется, как быстро привыкаешь к канонаде — все равно как к поездам, которые проезжают позади их дома. Петер вспоминает, что его мать стала любить проходящие поезда по мере того, как прогрессировала ее болезнь, она говорила, что ночами, когда она лежит без сна, шум поездов напоминает ей о давних поездках в гости и на экскурсии. Потом, когда у него появится время (очень не скоро), надо будет все это хорошенько обдумать. А сейчас не до того. И когда он вспоминает, с каким облегчением воспринял возможность уйти по призыву из этой тягостной домашней обстановки, ему становится совестно. Но и это ощущение тут же перекрывается требованием момента. К упорному грому артиллерийского обстрела примешивается и быстро нарастает лязг и визг плохо смазанных гусениц танка. Снизу на улицу въезжает танк Т-34 с намалеванной впереди красной звездой. Башенная пушка поворачивается вправо, наклоняется и выпускает по руинам проносящийся с пронзительным свистом снаряд. Он гулко детонирует. Страшный грохот в правом углу квартала. Взметнулись тучи пыли, летят камни — остатки руин, звенят стекла в уцелевших пока домах. Невидимо, но где-то совсем рядом, в одном из боковых переулков из радиомашины раздается скрежещущий металлом голос с венским акцентом, призывающий сложить оружие.
— Мы пришли сюда как освободители, — заявляет голос.
У унтер-офицера набухли жилы на шее, он хмыкает:
— Курам насмех.
В то время как голос из радиомашины пытается придать своему утверждению достоверность ссылкой на Московскую декларацию, старший пристраивает фаустпатрон на плечо Петера и, подталкивая его ближе к воротам, добавляет к лозунгам, доносящимся из переулка:
— И все немецкие мужчины будут кастрированы.
Эта перспектива кажется Петеру убедительной даже при поверхностном рассмотрении, как-никак, ведь именно русским отводится в новом мировом порядке роль чистильщиков сортиров. И рассчитывать на снисходительность с их стороны не приходится.
Из танковой пушки следует второй выстрел, опять по руинам. Петер даже не может понять, то ли он ощутил пушечный грохот ушами, то ли ногами, так его сотрясло. Он встает за углом на колени и, склоняя голову влево, расправляет правое плечо, на котором лежит железная труба фаустпатрона. Унтер-офицер снимает его с предохранителя и откидывает прицельную планку, как это было показано на схеме в газете несколько дней назад в целях молниеносного обучения ополченцев.
— Вот сейчас мы им устроим, — говорит старший. — Самое позднее на Рингштрассе они вляпаются в ловушку, и все покончат жизнь самоубийством.
Он берет танк на прицел, ждет, когда тот подойдет на расстояние в сорок метров, и поджигает запал. Граната, выброшенная из трубы трехметровой струей огня, несется к цели. Когда Петер открывает после взрыва глаза, он видит, что правая гусеница танка разорвана. Люк танка открылся изнутри, и большевик, даже среди сплошного огня все равно в меховой шапке, выпрыгивает оттуда, отстреливаясь из автомата. Но он не успевает направить дуло на ворота дома, пуля, пущенная со стороны развалин, попадает ему в голову. Без единого звука он падает на землю (а может, просто звука не слышно).
