Непроницаемая темнота плотно лежит на лениво текущем Дунае, на едва различимых берегах и виноградниках, сбегающих к обшарпанным баржам. В некоторых местах небо и ландшафт сливаются в одну спекшуюся массу, словно война вытянула из холмов и реки некую фосфоресцирующую эссенцию, которая прежде, в мирные ночи, придавала им гламурный блеск. Когда взметывается короткой вспышкой огонь из орудийных жерл или трассирующие пули оставляют на низко нависшем небе цветные зарубки, все это совершается, очевидно, для того, чтобы выявить различие между светом и тьмой, с тем чтобы остающаяся затем темнота могла сгуститься еще плотнее. Петер лежит навзничь на тонком соломенном тюфяке на палубе
Петер таращится в холодную тьму широко открытыми глазами. Мимо проносятся картинки и видения, периодически повторяясь, крутясь в его голове, как дребезжащий волчок, как насаженные на вращающийся валик. Он думает: прямо как в волшебном цилиндре, той штуковине, которую он видел как-то давно в фойе кинотеатра «Аполлон». Аппарат состоял из полого, длиной около метра, с легкостью вращающегося цилиндра, в котором были узкие прорези на одинаковом расстоянии друг от друга. Нарисованные на внутренней стороне фигуры были расположены таким образом, что при сильном вращении они смотрелись сквозь щели цилиндра во взаимосвязанном движении. Петер вспоминает одну такую череду картинок: мавр снимает с себя надоевшую ему голову и, немного помедлив, отдает ее своему соседу.
Похожим образом (угрюмое ощупывание головы, проявление интереса к голове со стороны соседа, снятие головы и передача ее) следуют друг за другом и прочие картинки в воспоминаниях Петера.
Мимолетные, словно размытые в тумане картины воспоминаний: кухня-столовая на первом этаже в Блехтурмгассе. Середина тридцатых годов, еще до школы Петера, когда они временами спали по двое, а короткое время даже по трое в одной кровати.
Первый арест отца, в 1936 году, из-за взрыва телефонной будки, который, однако, не удалось повесить на отца.
Вскоре после этого второй арест, в 1937 году, из-за вымпела со свастикой.
(Петер это точно помнит, или он помнит то, что отец потом рассказывал сотни раз: корпоративное государство наложило на отца арест на три недели, хотя по тогдашним предписаниям владение вымпелом со свастикой или подобным значком не было запрещено, а запрещалась только его
Затем: как Петер восьмилетним протискивается сквозь плотную толпу ликующих людей и вдруг видит фюрера, который приветствует из своего лимузина население Вены.
Счастливое время после аншлюса, когда отец вдруг снова оказался при хлебной должности и в достатке, и все напряжение с него спало, и появилась вдруг просторная квартира в том же доме этажом выше, и клозет там был уже не в коридоре, и иногда на кухонном столе появлялись даже цветы, а у детей —
Как он семь лет назад, почти день в день, так сошлось, гулял у воды по парку рядом с отцом воскресным днем. И как отец открылся ему, что конечно же именно он и его сотоварищи взорвали тогда телефонную будку и оставили на стенках свастику, и как он рад приезду единомышленников из рейха и что стол в будущем станет сытнее.
Громкий арест соседа, который за год до этого добился осуждения отца, и плачущая жена соседа, как она стояла у них под дверями и просила отца замолвить словечко (соседу вменялось в вину, что он взорвал крольчатник у одного нациста в соседнем доме, что наверняка не соответствовало действительности).
Как они оборачивают с матерью школьные учебники.
Как он сражается подушками с Ильзой, младшей сестрой, которая еще два года назад делила с ним комнату.
Постели, выбрасываемые из окон еврейских квартир напротив.
Обсуждение с отцом дел на фронте и гордость оттого, что на ближайшую тысячу лет им обеспечено жизненное пространство на Востоке.
