Хотя его раненая рука на перевязи, Петер поддерживает ее другой рукой. Взгляды, которые он бросает, оглядываясь на город, от которого мало что останется, если война продолжится еще какое-то время с той же ожесточенностью, такие же панические, как когда он смотрит на промокшие места своей повязки, где просачивается кровь. Его слегка знобит, то ли от ранения, то ли от уколов, которые ему сделали на перевязочном пункте в здоровую руку и в грудь. Было чертовски больно. Но боль не интересовала никого, сейчас не до боли. Раз он ходячий, то должен идти, сказал санитар, и поэтому Петер идет, обливаясь потом, хрипя и еле волоча ноги, через Каленбергские виноградники, после того как грузовик военно-санитарной службы подбросил до Нусдорфа его и еще одного гитлерюгендца, который прятался в подвале руин. Ноги у Петера тяжелые. Когда он их передвигает, все время спотыкаясь, у него такое ощущение, будто к подошвам пристала военная грязь половины города. Но он не поддается позывам присесть и отдохнуть, подгоняемый тем, что еще сказал ему санитар: каждый, кто претендует на койку в лазарете, все равно что добровольно сдается в плен. Дольше двух дней обороне натиск большевиков не сдержать. А потом гуляй себе на здоровье и спокойной ночи, любимый город (вот тебе и вся родина). Когда Петеру невмоготу, он закрывает на ходу глаза и концентрируется исключительно на том, чтобы идти дальше. А потому его автоматически передвигающиеся ноги, эти как бы не его шаги для него все равно что отбивки, удерживающие его мысли: войну надо было прекратить еще тогда, когда их положение было лучше. А город вовсе не потому берут с такой осторожностью и заботой о целостности зданий, что Австрия пала первой жертвой гитлеровской агрессии, а чтобы можно было переселить в Вену население Сталинграда (это он тоже услышал на перевязочном пункте). И кастрация немецких мужчин, о которой говорил старший, когда голос из радиомашины призывал их сложить оружие. И… И… Что-то во всем этом есть нереальное. И сама местность, по которой он идет, спотыкаясь, тоже похожа на комнату ужасов: скрюченная, словно в агонии, виноградная лоза, по склону стелется кисловатый дым пожарищ, подгоняемый постоянным бризом с Дуная. Даже здесь, в виноградниках, где не видно никаких разрушений, все покрыто серой пеленой и замусорено войной. Обрывки бумаги, разбитые ящики и выброшенные остатки вооружения. Противотанковая пушка с развороченным стволом застряла между виноградными лозами, а перед нею лежат трое добровольцев азиатской наружности, смертельно пьяные. Петер и его спутник, так и не расставшийся со своей трещоткой, быстро проходят мимо. Минуту спустя они видят слева, чуть выше по склону могучее вишневое дерево с полураспустившимися почками, готовое вот-вот зацвести; а на нем висит здоровенный солдат. Табличка на груди гласит, что он трус и дезертир, а бечева с виноградной лозы уже глубоко врезалась в его вытянувшуюся шею. Они удивительно быстро добираются до этого места, — дерево и повешенный растут у них на глазах, словно их кто наказывает. Хотя увиденное не так потрясает ребят, как это было бы пару лет назад (когда их самой большой бедой было, если они ничего не понимали на уроках математики), им все равно не по себе даже от одного беглого взгляда. Так и подкатывает к горлу. Или это тошнота от уколов, которые ему сделали? Ох и больно же было. Мальчонка, что идет с Петером, ускоряет шаг. Петер не останавливает его, хотя ему трудно поспевать за ним. Ему кажется, что дерево с повешенным было гораздо выше обычной, нормальной вишни. И его удивляет, что он еще может думать о таких вещах.
Ребята уже почти миновали это место, они стараются смотреть прямо перед собой. Вот теперь оно точно позади.
— Не надо мне было идти с тобой, — канючит плаксиво мальчишка. — Если нам попадется пост полевой жандармерии и они спросят документы, меня тоже повесят.
Петер возражает сдавленным голосом:
— С чего это?
— Как дезертира. У меня нет приказа на марш.
— А ты и не маршируешь.
— Но я покинул знамена Адольфа Гитлера.
Во время присяги Петер не видел никаких знамен, внешняя обстановка была более чем заурядной, ни тебе триумфальных арок, ни салютных залпов, не было и глубокомысленных речей, музыки и обязательного жаркого из свинины, которое досталось соседскому сыну два года назад. А ему четыре дня назад, по дороге на строительство баррикад, отказали в трамвае в бесплатном вермахтовском проездном билете из-за его нарукавной повязки члена гитлерюгенда. Он так до сих пор и не знает, куда ему прибиться.
Петер говорит:
— Забудь об этом. Если хочешь знать, наша присяга не была настоящей.
— Попробуй это кому-нибудь сказать, тебя тоже повесят.
Петер задумывается:
— Лучше всего ссылаться на приказы. Например, старший приказал нам отступать к Дунаю, если погибнет.
— Опять же причина для повешения. Если они узнают, что ты врешь, мы оба кончим на виселице.
Мальчишка внезапно начинает пугливо озираться. И хотя ничего подозрительного вокруг нет, лицо его бледнеет и мрачнеет.
— Ты как привидение увидел, — говорит Петер.
