Сабине кажется, что она слышит окончание фразы: «…в отличие от тебя».
– Какое это имеет значение? – Она опускает веки и чуть склоняет голову в стремлении продлить теплое прикосновение, но оно обрывается так же резко, как и началось. Юноша отодвигается, а затем и вовсе отворачивается, будто не в силах продолжать на нее смотреть.
– Я и сам не до конца понимаю. Может, если бы геном всех Пашуковых исследовали, то нашли какой-нибудь особенный «ген охотника», который пробуждается только у тех, кого подталкивают к развитию определенных качеств и к определенным занятиям? Той же охоте, сначала на зверье, а затем и на более крупную дичь, чему в семье Пашуковых традиционно обучали лишь старших детей. Как знать…
– Думаешь, у меня он тоже есть, этот ген? – Вид его выпрямленной спины заставляет Сабину, наоборот, сжаться. Нет, она не верит ему, но кончик ее языка все равно охватывает боль от кромки врезавшихся в него зубов.
– Отец увидел в тебе что-то, ведомое только ему. – Юноша немного поворачивает голову в ее сторону, и свет, падающий с зарешеченного окна, рассеивается около строгого абриса его лица, рождая мутный ореол у белой кожи. – Не знаю, что ты от него слышала, но первое время после вашей встречи в больнице он не торопился планировать твое вхождение в семью. Все изменилось, когда ему стало известно об убийстве твоего отчима.
Зубы девушки на секунду сжимаются еще сильнее, так что острая волна расходится от рта до самого затылка. Она не может не понимать, какое грязное и темное значение Тимур вкладывает в свои слова.
Он хочет сказать, что, если все так, как звучит в его рассказе, отца привлекла не она сама, а возможность того, что она убийца и, значит, сможет принять наследие семьи, каким бы извращенным оно ни было. И это отчего-то ранит, пусть даже Сабина отказывается принимать то, что слышит.
Тимур вновь поворачивается к ней, привлеченный долгим молчанием. Вид девушки, разозленной, но в то же время потерянной, будто ребенок, который не знает, как справиться с незнакомыми чувствами, забирает напряжение из его плеч и отпускает пружину в голосе, готовую было сорваться.
– Прости. Я не должен был говорить это так. Но все слишком далеко зашло. Мне нужно, чтобы ты увидела, как все обстоит на самом деле, чтобы не обманывалась насчет отношения к тебе отца.
Сабина отворачивает от него свое лицо.
– Это ты обманываешь меня. Нож, которым ты вырезаешь свои фигурки. Ты признался, что сделал его сам.
– Ты уже спрашивала о нем. – Юноша хмурится. – Он имеет какое-то значение?
– Их убили таким же оружием, – тихо роняет девушка. Он правда не понимает или только делает вид? – Машу и Андрея. Узор почти одинаковый.
– Ну конечно… – Краем глаза она замечает, как Тимур запускает руку в волосы, ероша их. – Это отец учил меня резьбе, и всем этим узорам тоже. Он продумал все как всегда. Случись что, и подозрение пало бы на меня. Я много лет играл с отцом в шахматы и знаю все его приемы. Он лучше многих выбирает, когда выждать, а когда действовать, и просчитывает свои шаги наперед чуть ли не до конца партии. Поэтому его сложно победить в игре и вывести на чистую воду в жизни. Но у тебя может это получиться, потому что он видит в тебе не противника, а продолжение себя, своей порочной крови. Ты сможешь найти доказательства, заставить его выдать свои секреты.
– В какой момент у вас с ним все пошло не так? – Девушка все же встает, не будучи в силах сдерживать нарастающее внутреннее напряжение, и хватается обеими руками за свою косу, будто та – это якорь, который позволит ей остаться в собственном теле и не даст разлететься на беспокойный рой жалящих пчелами болезненных мыслей. Чиркен был прав, предупреждая, что сын попытается настроить ее против него. Тимур изощренно лжет, но она не должна позволить ему вселить в нее сомнение. Сабина напоминает себе натянутый волос, который вот-вот лопнет, сжимаясь на оборванных концах тугой спиралью. – Ты сам сказал, что он любил тебя и заботился о тебе. Разве этого было мало?
Ей было бы достаточно.
– Отец хотел вылепить своего наследника из меня, пристрастить к охоте и убийству, но у него не вышло. Не дай ему провернуть это с тобой. Пойми: это не та любовь, что принесет тебе счастье. Для него дети – это отражение его самого, и он любит их до тех пор, пока это отражение его устраивает.
И все же юноша продолжает звать его отцом, а значит, признает за ним право так называться.
– Он предлагает мне не охоту и убийства, – возражает она. – Он предлагает мне семью.
А пусть бы в ней и видели собственное отражение, разве это не естественно для родителя – смотреть в лицо своего ребенка и желать найти собственные черты? Эта любовь не хуже той, что оставляет тебя один на один в пустой комнате день за днем в молчании и страхе. Но Чиркен не такой, а слова Тимура – яд гадюки, извивающейся на лезвии клинка.
