– Мы давно не были на охоте, – роняет Сабина как бы между прочим, ухватив стеклянную чашку двумя пальцами за бока и крутя ее в ладони. Чай слишком горячий для нее, но сквозь слой толстого дна до кожи доносится лишь отголосок тепла. Возможно, девушка тоже находится совсем рядом с огнем, но не чувствует его подступающего жара, потому что разум ее оборачивается в отрицание очевидного, как в сотни покрывал? – Я уже соскучилась по этим ощущениям.
Она чувствует, как Чиркен направляет на нее свой внимательный взгляд.
– А что это за ощущения для тебя?
Сабина качает головой, пряча выражение лица за упавшей копной волос: для образа Прозерпины она распустила обычную косу и пряди волнами стекали по ее плечам до самого пояса.
– Ты будешь смеяться.
– Мне правда интересно, скажи. – В его голосе проявляется настойчивость, и девушка понимает, что выбрала верное начало разговора.
– Будто я первобытная шаманка, танцующая у костра, – задумчиво произносит она, опуская голову и рассматривая красноватые блики на поверхности чая. – Нет запретов, есть только ритм барабанов, скручивающая изнутри потребность и ритуал, частью которого я становлюсь.
Замолчав, Сабина искоса глядит на мужчину, оценивая его реакцию на ее слова.
– Потребность и ритуал… – Чиркен откидывается в кресле и улыбается. Кажется, он так и не понял, что она лишь перефразировала его собственные слова, сказанные когда-то. – Ты действительно видишь суть. Многие люди воспринимают охоту как забаву, способ убить не только животное, но и время. Но с древних времен охота – часть естественного цикла жизни, где один зверь пожирает другого, чтобы выжить.
Чиркен смотрит на огонь. Абрис его лица, очерченный светом и тенью, рождает образ чего-то тревожного и зловещего. Девушке становится еще больше не по себе, будто она попала в одну из своих мрачных сказок, в которых кто-то так или иначе будет обречен.
– Огонь и охота всегда шли рука об руку. Зверя добывали, чтобы превратить его в живительную пищу, и это тоже был ритуал. Кости зверей плавились в пламени костра и превращались в пепел, удобряющий почву. Проходило время, и на месте пепла вырастали злаки и травы, которые становились пропитанием для других животных.
Она прослеживает его взгляд в сторону зажженной печи. Огненные языки извиваются, то пригибаясь, то вырастая вновь.
«Ему нравится огонь».
Сабине тоже всегда он нравился. Она тихо признается:
– В детстве, когда попала в приют, порой я представляла себе, как все, что было в моей жизни, о чем хочется забыть, пожирает гигантское кострище. Включая людей.
Оглянувшись на Чиркена, девушка сталкивается глазами с его, потемневшими до цвета сажи, оставшейся на месте пепелища.
– И того человека?
Она вздрагивает. У нее нет сомнений в том, кого он имеет в виду. Отец отказывался как-то называть ее отчима, словно тот был не живым созданием, а тенью, недостойной упоминания.
– Только после его смерти я почувствовала себя свободной. – Она давно придумала, как ответить, чтобы пройтись по тонкой кромке обоюдоострого лезвия двусмысленности. Сказать правду, но умолчать о ней. – Моя мать не могла подарить мне эту свободу.
Тогда то, что она испытала, было вовсе не свободой. Это было обреченностью и странным, парадоксальным чувством потери, что девушка не готова признать даже теперь. Она ненавидела отчима, ненавидела и боялась, но после его смерти на мгновение все равно ощутила горе и сожаление. Как такое возможно?
