– Ты прослушиваешь нас с Тимуром? – спрашивает она непослушными губами, пытаясь сохранить самообладание. Если бы он хотел навредить ей, то уже сделал бы это, не так ли?
– Было бы неразумно с моей стороны оставлять все на самотек. – Чиркен поднимается и подходит вплотную к ней, затем успокаивающе сжимает ее ставшие ледяными ладони в своих, сухих и чуть мозолистых. Он не выглядит враждебным, и это позволяет Сабине окончательно взять себя в руки. – Я же говорил: мой сын может быть очень изобретателен, когда ему что-то нужно. Правда, в этот раз его попытки уговорить тебя его освободить выглядели неубедительно. Может, ему не так уж и хочется оттуда выйти?
Отец издает смешок и смотрит на нее так, словно приглашает разделить свое веселье. Девушка растягивает губы в неуверенной улыбке.
– Его слова ничего не значат.
Чиркен охотно кивает.
– Конечно нет, – но хватка его рук вдруг становится почти болезненной. Сабина понимает, что так выглядит предупреждение с его стороны.
«Он видит в тебе не противника, а продолжение себя, своей порочной крови».
Девушка будто может почувствовать юношу, стоящего за ее спиной и произносящего эти слова. Только кто же противник для нее самой…
Она смотрит на мольберт, где застыла в сумрачном ожидании будущего юная Прозерпина. В ней нет жертвенности, какая всегда виделась Сабине у Россетти, ее подбородок упрямо поднят и глаза горят решимостью. Она не боится неопределенности, не бежит от тревог, а идет к ним навстречу. И пусть у нее лицо Сабины, девушка почти не узнает себя, глядя на картину.
Отец прослеживает ее взгляд и, взяв ее за плечо, почти насильно подводит к холсту.
– Прозерпина осуществила предначертанное ей, когда спустилась в подземное царство и заняла его престол рядом со своим супругом. Отныне ее долей стало встречать и провожать умерших, и ей начал поклоняться весь загробный мир. Кем она была бы, оставайся лишь дочерью своей обезумевшей матери?
Темно-красные мазки разливаются в ореоле вокруг фигуры Прозерпины, рождая образ зловещей ауры. Сабина знает по другим работам Чиркена, что скоро оттенки потемнеют до темно-коричневого и картина станет еще более мрачной. Его краски всегда темнели. Словно вместо пигмента он вмешивал в них кровь.
Сабина отворачивает лицо, чувствуя, как глаза ее сдавливает изнутри. Ей почти больно продолжать смотреть на картину.
– Настанет день, и это полотно прославится гораздо больше работы Россетти, – негромко продолжает Чиркен, и его глаза в этот миг обращены на дочь. – Кто-то станет ужасаться, глядя на нее, кто-то – захочет повторить.
Слова его безобидны, вот только девушку пробирает озноб.
Сабина пытается улыбнуться.
– Это то, чего ты хочешь? – Почему ей так холодно? Руки отца прожигают ее до кости, но от этого прикосновения тело будто покидают единственные крохи тепла.
– Этого хочет любой творец, разве не так? Чтобы каждый знал его творения и каждый не остался равнодушным.
Он смотрит на оставленный возле мольберта распахнутый пенал с кистями, берет одну из них и гладит ворс редкого темно-рыжего оттенка. Кисть совсем новая, и заметно, что еще не была в работе.
Мужчина с какой-то долей неясной торжественности передает кисть Сабине, и та послушно берет ее, проводя подушечкой пальца по мастерски выполненной резьбе на рукоятке и мягким волоскам кончика. А затем замирает от осознания, пришедшего вслед за ощущениями.
Это не похоже на беличью шерсть.
Рука отца давит на ее плечо, будто бы он был не человеком, а каменной статуей.
Разве она уже не замечала тысячу маленьких хлебных крошек на своем пути? Но все предпочитала отворачиваться от них.
– Твои кисти, – хрипловато произносит девушка, – выглядят так необычно.
Отец наконец отпускает ее и отходит к столику, принимаясь взбалтывать испачканные кисти в чистящем растворе, промокая их вафельным полотенцем и складывая обратно в пенал.
– Каждую из них я создавал в память о чем-то, от чего хотел освободиться. – Голос его теперь звучит чуть приглушенно.
Кисти Чиркена быстро портились. Она не раз задавалась вопросом, отчего он не пользуется готовыми кистями и красками, а делает свои, которые заметно уступали в качестве покупным.
– И это помогло? – Сабина вспоминает волосы Зои Железновой. Темно-рыжие кудряшки, выбивающиеся из-под смешной кепки. Точь-в-точь того оттенка, что ворс на новой кисти. – Освободиться?
Чиркен тихо смеется. Кажется, ему пришелся по душе ее вопрос.
– Зачем бы я тогда продолжал?
Девушка сглатывает и принимается помогать отцу убираться, роняя как бы невзначай:
– Хотела бы я тоже научиться.
Мужчина замирает, а затем откладывает отсыревшее полотенце в сторону и поворачивается к ней всем корпусом, с интересом разглядывая ее заалевшие от волнения щеки.
– Ты упоминала, что тебе больше нравится наблюдать. Что-то изменилось?
– Я поняла, что просто смотреть для меня мало. – Она тщательно пристраивает крышки на баночки с самодельными красками. – Хочу погрузиться в процесс.
Чиркен склоняет голову к плечу.
– Ты действительно к этому готова? Это довольно грязно, можно испачкать не только руки.
