Сабину даже не знали, но уже ненавидели. Само ее рождение было достаточным грехом в глазах людей, слепых в своем страхе и потому не знающих пощады. Они не видели за той чудовищной тенью девочку, они видели еще одно чудовище. И этот облик постепенно срастался с ней, проникал отравляющим шепотом в разум, подначивая преступить придуманные кем-то границы снова и снова.
Как ее отец. Был бы он рад, скажи она, что домыслы его верны, что в ней алчущая крови природа раскрыла свою острую пасть особенно рано? Разочаровался бы, услышав, что все не так и одиночество и боль заставили ее ранить себя, а не других?
Какой выбор ни сделает, она что-то разрушит. Но, может, Тимур прав и это что-то должно быть разрушено? Если бы она писала сказку о самой себе, каким бы прописала конец?
Она не будет убегать, пытаясь оторваться от собственной тени. Она обернется и посмотрит чудовищу прямо в лицо.
В пристройке тихо и темно. Девушка медленно ведет рукой по стене коридора, не отрывая пальцев от шероховатой рыхлой штукатурки. Лунный свет тускло пробивается сквозь высокие окна, расчерчивая деревянный настил пола в свои причудливые серебряные изгибы. Она останавливается напротив камеры Тимура, чувствуя, как ноги путаются в оставленном возле решетки пледе. Зрение ее уже перестроилось достаточно, чтобы разобрать в скудных отсветах фигуру юноши, спящего на кровати. Сабина недолго смотрит на него, вбирая в себя отдельные линии его лица, тела, которые проявляются из темноты, словно части засвеченной фотопленки.
Тимур, будто почувствовав ее присутствие или взгляд, просыпается, тревожно приподнимая голову и вглядываясь в то место, где она стоит, а затем тянется рукой к переключателю настенного бра. Раздается щелчок, и комната заполняется мягким красноватым светом. Парень зажмуривается и чуть отворачивает голову в сторону, а когда открывает глаза, замечает Сабину.
Девушка подносит к губам палец и манит его к себе.
Юноша неуверенно поднимается, словно до конца не осознавая, что видит не сон, и подходит к решетке.
Сабина протягивает руки сквозь прутья и, ухватившись за ворот его джемпера, тянет к себе. Тимур склоняется, почти касаясь металла щекой. Он выглядит растерянным, но послушно следует ее движениям.
– Ты был прав, – почти неслышно произносит девушка, едва двигая губами напротив его губ. – Это он.
Парень вскидывает на нее взгляд, открывает рот, чтобы что-то сказать, но она прикладывает к его рту палец и качает головой. Тимур какое-то время напряженно смотрит на нее, а затем, кажется, догадывается о причине ее поведения и настороженно оглядывает комнату. Вопросительно смотрит на Сабину, и она кивает, понимая без слов, о чем он ее спрашивает.
Юноша недолго раздумывает и, отойдя к столу, достает блокнот и ручку, что-то пишет и приносит бумагу девушке.
«Почему ты здесь?» – написано на разлинованном листе.
Девушка перехватывает ручку и быстро оставляет несколько строк:
«Я знаю, что отец делает с телами. Он сжигает их, а затем создает свои картины из плоти и крови».
Только закончив писать, она осознает, что все это звучит как история о кровавом безумце. Писал ли он Прозерпину из красок, замешанных на крови Олеси? А быть может, Зои? На чьих костях держится холст?
Тимур хмурится, буравя взглядом написанное, приписывает ответ:
«Дороги, наверное, уже свободны. Нужно уходить».
Сабина медленно кивает. Она не решается рассказать юноше свои мысли и вместо этого, опустив голову, вновь сжимает пальцы на его одежде. Тимур обнимает ее за плечи, и пусть их тела разделены решеткой, они этого не замечают. Девушка не знает, кто из них делает первое движение, но они оказываются на полу, все так же не размыкая объятий. Их ладони скользят по телам друг друга, пока, наконец, не переплетаются между собой.
Она не может подавить сотрясающую ее дрожь. Тимур сквозь прутья прикасается к ее лбу теплыми губами, а затем принимается осыпать поцелуями все ее лицо. В какой-то момент их губы встречаются, и они замирают, впитывая острую нежность этого касания.
Девушка чувствует себя так, словно вышла под яркий солнечный свет после темной комнаты. Этот свет ранит ее глаза, заставляя плакать еще больше, но отказаться от него невозможно. Ей остается только принять неизбежную боль, которую, она знает, однажды сменит удивительный мир, полный множества вещей, которые изменят ее, взрастив на останках старого и мертвого новую жизнь.
Они засыпают прямо там, у решетки, не размыкая рук и до последнего не разъединяя взглядов. Сон их спокоен и глубок, и потому ни один из них не слышит громовых раскатов, звенящих обещанием скорой грозы.
В это утро солнце слепит особенно ярко. Ночью случилась целая буря с ветром и ливнями, которая изломала деревья и разбила остатки рыхлого снега, освобождая уставшую от долгой зимы землю с проклюнувшейся ранней травой.
