Куртка лежит на заднем сиденье, а сам Чиркен все это время остается в тонком свитере. Его парка пахнет знакомым одеколоном, когда девушка торопливо кутается в нее.
Отец качает головой, но все же трогает машину с места. Дорога до дома проходит в молчании. Сабина угрюмо смотрит в окно на проплывающие силуэты деревьев. Со спины ей под локоть то и дело тычется морда Виза, и тогда девушка рассеянно гладит пса по теплой шерсти, но собачья ласка не в силах отвлечь ее от тяжелых мыслей.
Когда они останавливаются возле главного входа, девушка берется за ручку двери, замечая, что Чиркен не собирается выходить.
– Ты не идешь? – спрашивает Сабина, следя, чтобы в ее тоне не проскользнуло и толики напряжения, в котором она все это время остается.
– Поработаю еще немного. – Мужчина смотрит в сторону подъездной дороги.
– Ты же не собираешься в город? – Девушка внимательно всматривается в лицо отца, пытаясь понять, в каком он настроении. – Ты говорил, что еще рано.
– Возможно, – коротко отвечает он, но затем переводит смягчившийся взгляд на нее. – Не беспокойся, я оставлю с тобой Виза.
– На серпантине может быть опасно. – Она пытается скрыть нарастающую тревогу. – Подожди до следующей недели. Поедем вместе.
Чиркен задумчиво отстукивает по рулю ритм кончиками пальцев. Сабина гадает, победит ли в нем извращенная нужда или здравый смысл.
– Хорошо, – наконец говорит он. – Иди.
Когда машина отъезжает, Сабина остается на крыльце, пока не убеждается, что отец направляется в сторону охотничьего домика, а не главной дороги. Что же, у нее получилось выгадать немного времени.
Она заходит в дом, закрывает дверь. Виз, проскользнувший за ней, трусит в сторону лестницы, а девушка не может заставить себя сдвинуться с места. Сабина стоит, прислонившись спиной к резным створкам, и пытается сделать глубокий вдох, но ничего не выходит. Душно.
В руках и ногах разливается неприятная вязкая слабость. Девушка делает шаг, другой, третий, а затем срывается на бег, спеша в свою комнату. Кажется, что колени вот-вот подогнутся и она упадет, и Сабина беспорядочно цепляется руками за стены в попытке найти опору. Когда она оказывается в спальне, то едва успевает добраться до ванной, где ее начинает корчить в рвотных позывах. Желудок пустой, и мучительные потуги выворачивают ее наизнанку. Сабина кашляет и давится этим кашлем, словно что-то, что ее тело желало исторгнуть, цепляется за пищевод, не позволяя от себя избавиться. Словно это часть ее самой, которой суждено остаться внутри навсегда.
Грудь разрывается от жгучей боли, кажется, что под ребра ей вогнали острое шило и проворачивают, как рукоятку давно сломанной музыкальной шкатулки, выдавливая из той жуткие рваные звуки. Она не чувствует рук, уцепившихся за края ванной, только видит побелевшие кончики пальцев, каких-то чужих и неправильных. Сабина ловит свое отражение в зеркале. Хотя тело пронзают судороги, лицо ее остается неподвижно и скованно, как маска из папье-маше, которую слепили слишком толстой и уродливой, и теперь она давит на кожу своей липкой тяжестью, от которой невозможно избавиться. Она смотрит, и смотрит, и смотрит на себя, а затем губы ее в зеркале начинают дрожать, и маска опадает, оставляя после себя искривленный в рыдании рот. Изнутри вырывается короткий отчаянный вой, почти тут же переходящий в безмолвный плач, сотрясающий ее тело. Рядом слышится жалостный скулеж, и в шею девушки тычется холодный нос Виза, прибежавшего на шум. Сабина слепо поднимает руки к собачьей шее, стискивая их на лоснящейся короткой шерсти.
Чиркен – убийца. Ее отец – убийца. Сколько же там было кистей? Многие десятки, возможно, даже сотня. Сотня убитых и уничтоженных людей, разобранных после смерти в долгой агонии на ингредиенты.
Она вспоминает присланные фотографии и глаза Маши, еще живой и вынужденной наблюдать за всем, что с ней происходит, чувствовать боль, но быть не в силах пошевелить и пальцем.
«Процесс охоты придает мясу особый вкус. Зверь понимает, что за ним идут, и это превращает его кровь в бурлящий котел из страха и надежды избегнуть уготованной участи», – говорил ей отец. Должно быть, ему нравилось видеть это выражение и в глазах своих жертв, и он лишал их возможности сбежать, но оставлял способность думать и осознавать.
Сколько раз он готовил им пойманную дичь…
Сабину сгибает в очередном спазме прямо над холодным полом, и она сворачивается в комок, обнимая себя за плечи. Виз беспокойно перебирает лапами, а затем ложится рядом с ней, подпирая бок теплым телом. Девушка чуть поворачивает голову и встречается взглядом с умными звериными глазами, в которых застыла тревога. Пес негромко ворчит, словно ругая за что-то, и Сабина улыбается сквозь слезы.
– Хороший мальчик, – шепчет она. – Хороший.
А она – нет. Все говорили о том, что ее мать совершила ужасное преступление, и это клеймо дочери убийцы марало, но все равно не пачкало так, как гигантская тень чудовища, застывшего за спиной. Она была человеком, которому следовало опускать глаза при встрече с другими и стыдиться не только своей семьи, но и себя.
