Комната производит на нее давящее впечатление. Голые деревянные полы, грубо покрашенные коричневой краской, одно-единственное окно, под которым спряталась крошечная батарея, белые отштукатуренные стены, такая же белая люстра с единственным пластиковым плафоном. Разбивая комнату пополам, от правой стены тянется перегородка до потолка с большим прозрачным стеклом, по обе стороны которой разместились два стула с красной тканевой обивкой. Еще один стул стоит перпендикулярно перегородке, и девушка догадывается, что он предназначен для наблюдателя. Она усаживается спиной к двери напротив окна и сжимает в кулаках ткань теплого сарафана, который на ней надет. Дыхание то и дело сбивается на учащенный темп, сердце бьет грудную клетку изнутри, как медный колокол, звон которого гудением разносится по всему телу. Чувство нереальности накатывает волнами, за которыми следует тошнота.
– А вот и мы! – Нарочито бодрое восклицание раздается от входной двери, и Сабина слышит, как в комнату заходят двое.
Она не поворачивается, только опускает голову ниже. Звук слабых, чуть шаркающих шагов, совсем отличных от уверенной поступи Гавришкина, разбивает что-то внутри нее, и осколки разбитого впиваются в глаза, горло, медленно проводят острием по легким, вызывая потуги надсадного кашля.
«Какая мука», – почти в беспамятстве думает девушка. Взгляд ее становится больным, когда она пытается поднять его на усаженную по другую сторону перегородки женщину. Свет, падающий от окна, слепит Сабину, не дает увидеть даже силуэт чужого тела, и она скорее закрывает веки, не способная выносить даже лишнее мгновение боли.
– Видите, Марина, с вашей дочерью все хорошо. – Видя, что гостья не в состоянии говорить, инициативу перехватывает Алексей Петрович. – Жива, здорова, замечательно выглядит.
Сабина физически чувствует на себе взгляд женщины напротив, он давит, уничтожает ее, как пресс – казавшуюся незыблемой горную породу. Голова кружится, девушка почти не чувствует рук.
Желчь поднимается по пищеводу, Сабина срывается с места, почти переходя на бег, и покидает комнату. Она и минуты более не проведет рядом с этой женщиной, даже про себя сейчас не смея назвать ту своей матерью. На выходе ее останавливает сотрудница комнаты свиданий, оставшаяся по просьбе врача снаружи. Девушка что-то отвечает ей, а затем торопится на улицу.
Отправив сообщение Гавришкину, она возвращается ждать его все на ту же скамью возле главного входа. Вскоре тот присоединяется к ней, в руках у него два стаканчика с вьющимся над ними паром, один из которых он протягивает ей, а сам присаживается рядом. Высокий, чуть полноватый, с мягким румяным лицом и круглыми очками в толстой оправе, он скорее походит на булочника, чем психиатра. Однако глаза за стеклянными линзами смотрят цепко. Врач ничего не говорит до тех пор, пока Сабина не допивает горячий напиток – им оказалось растворимое какао из автомата, – и только тогда начинает разговор:
– Я понимаю, что для вас это может быть тяжело. Допускаю, что после произошедшего вам сложно воспринимать ее как прежде, без страха и отторжения. Вы были всего лишь ребенком, когда на ваших глазах она совершила убийство. Неудивительно, что теперь вы можете быть напуганы.
Мужчина ошибся. Страх? Нет, его нет среди смешения чувств, терзающих девушку. Никогда не было. Однако она не решается возразить и продолжает слушать.
– Сейчас она не тот человек, что была прежде. Что бы ваша мама ни совершила, как бы ни вела себя, теперь она просто страдающая от болезни женщина, которой требуется поддержка близкого. Знаю, вы по-своему заботитесь о ней, иначе не стали бы обращаться ко мне. И я рад, что вы прислушались ко мне и приехали. Ваш сегодняшний визит, уверен, пойдет ей на пользу. Надеюсь, вы сможете посещать ее чаще, несмотря на болезненное прошлое.
Сабина не желает вдумываться в сказанное, ощущая себя как в коконе из покрывала, совсем как в детстве. Вместо этого ее внимание цепляется за какое-то особое чувство, которое слышится в голосе врача и определить которое она затрудняется.
– Почему вы так заботитесь о ней? – Ей в голову давно приходила одна догадка, но прежде она не решалась спросить напрямую.
– Вы платите мне за это, разве нет? – отшучивается Гавришкин, но лицо его становится еще более румяным и щеки теперь похожи на два наливных яблока.
– Думаю, есть что-то еще. – Девушка отводит взгляд от мужчины. Она не знает, почему упорствует, но это будто бы позволяет уйти от того, что ей обсуждать совсем не хочется. – Я узнавала: препараты, которые вы для нее достаете, стоят даже больше, чем я отправляю.
Алексей Петрович какое-то время крутит в ладонях опустевший стаканчик и с какой-то вымученной, оторванной от сердца улыбкой признается:
