– Когда-то я ухаживал за вашей мамой… за Мариной. Только не срослось. Тогда стали дружить, я ее, дурак, даже на свидания провожал: не смыслил в любви ничего, а подсказать некому было. Она многое пережила, вы всего даже не знаете, наверное. Рано осталась без родителей, подрабатывала везде, где могла. Потом, я тогда срочку служил, она забеременела, но по какой-то причине с отцом ребенка поддерживать связь не стала и вскоре вышла замуж за своего бывшего школьного учителя. Я оказался с ним знаком: мой брат был его приятелем и тот часто бывал у нас дома. Такой себе человек. Ну да что скажешь – ее вечно тянуло на мерзавцев. Он быстро оборвал все ее прежние связи с друзьями и знакомыми, включая меня. Марину перестали видеть на людях, все дома, должно быть, сидела. До несчастья я о ней и не слышал больше ничего, а потом уже поздно стало.
Рассказ о жизни матери до замужества ослабляет скрученную пружину внутри Сабины. То, как Гавришкин говорит о ее матери, нежно и светло, заставляет снедающее ее неприятие и неясное беспокойство затихнуть, как эхо гитарной струны, нечаянно тронутой чьими-то пальцами.
– То, что вы теперь ее лечащий врач, это разрешено? – осторожно спрашивает она.
– Не совсем, конечно. Вопросы этики могут быть неоднозначны, когда дело заходит о таких случаях, но здесь некому меня уличить. – Улыбка на лице мужчины чуть бледнеет. – Зато я могу помогать. Наша больница, конечно, не самая худшая. В некоторых такое творится – не приведи господи… А у нас ничего, тихо, спокойно, к пациентам человеческое отношение. Однако сами знаете: в казенных домах особой заботы все равно не найти. Мы же с вашей мамой разговариваем подолгу, ей это очень помогает.
Сабина не просит о продолжении, но Гавришкин все равно добавляет:
– Произошедшее когда-то стало для нее большой травмой. В ней поселился глубинный страх за вас, а то, что вы долго не виделись, только обострило это, превратив в навязчивую идею. Теперь она боится, что с вами произойдет что-то очень дурное, настолько, что ее мозг сосредоточен только на этой мысли, и вместе с непреходящим чувством вины это причиняет ей сильные страдания.
Внутри снова поднимается штормовой волной ком из задавленных эмоций. Почему он все это ей говорит? Чего ждет от нее? Она пересиливает себя, чтобы оставаться на месте, а не вскочить и бежать куда глаза глядят, как это было недавно. Девушка сохраняет молчание, но Алексей Петрович понимает его по-своему и пускается в торопливые объяснения:
– Марина страдала от депрессии, причем задолго до тюремного заключения. Сейчас она находится на подобранной мною медикаментозной поддержке, также мой коллега проводит с ней сеансы психотерапии. В целом картина благоприятная, я даже думал о возможности успешного прохождения медицинской комиссии, но недавний инцидент привел к обострению состояния. Ситуацию осложняет опухоль. Я не могу судить, что из ее нынешнего состояния и проявившегося бреда является следствием депрессии, а что – органического поражения мозга.
Сабине хочется прервать мужчину, чтобы не слышать всех этих вещей, тонкой, сводящей с ума удавкой заползающей в сознание. По телефону говорить об этом было почему-то легче.
– Что показало последнее обследование? – разомкнув пересохшие губы, выдавливает она из себя.
Гавришкин вновь опускает голову, избегая ее взгляда, и говорит то, что окончательно ломает что-то внутри девушки:
– Опухоль все-таки неоперабельная. Химиотерапию, даже если бы ваша мама была на воле, провести тоже нет возможности из-за ослабленного состояния организма, к тому же проявились проблемы с сердцем. Такое лечение ее попросту убьет.
Сабина закрывает глаза и старается вернуть себе самообладание. Почувствует ли она, как с ее плеч скатывается тяжелая ноша, если действительно ничего нельзя будет изменить? Будет ли она иметь право снять с себя всякую ответственность или это только вгонит ее в еще больший омут безнадежности?
Она всем своим существом просит, жаждет передышки в этой многолетней гонке существования на износ, с тихим, почти незаметным никому надрывом.
– Тогда? Просто ничего не делать и?.. – Ее голос срывается, не позволяя закончить фразу.
– Все, что мы можем, – это постараться как можно дольше сохранять качество жизни, но в заключении это сложно осуществимо. Однако комиссию, боюсь, в таком состоянии Марина не пройдет. Ваше общение могло бы…
– Я не могу. Извините. – Это все, что Сабина может сейчас ответить. Слова рвутся из разума наперед понимания, будто у нее не одно, а два сознания и сейчас самое глубинное и иррациональное из них одерживает верх.
Телефон разражается мелодичной трелью, и девушка смотрит на загоревшийся экран. Чиркен пишет ей, что скоро будет на месте. Прочитав сообщение, Сабина ощущает облегчение и прилив сил. Кажется, что каждая минута здесь высасывает из нее эмоции, как бездонная темная бочка, и ей хочется поскорее сбежать, только бы вновь вернуть себе равновесие.
