Ей кажется, что все, что она знала об этом месте, этих людях, искажается как стекло в окуляре калейдоскопа, преломляя линии, извращая знакомые лица в страшные маски. Появляется ощущение, будто она только что прошлась по острому краю обрыва и узнала об этом только сейчас.
«Это и твой дом».
Да, она чувствует себя именно так здесь, в этом оторванном от всего остального мира поместье, рядом с этими правильно-неправильными людьми, которые стали ближе некуда, прилипли, как тлеющая одежда к обгоревшей коже, так, что отодрать теперь можно только с кровью и плотью. Не было ни единого дня, чтобы осуждение касалось ее взгляда и слуха, чтобы она вспоминала о том, что одинока, а именно одинокой она и была все те годы, проведенные не человеком – именем на губах посторонних. Тем невыносимей для нее знать, что с ней нечестны, что за всем этим принятием может быть обман, игра, где правила неясны и каждый шаг хрупок. Потому так и старается девушка скорее понять, в какую паутину недомолвок и лжи ей довелось попасть, чтобы увериться в том, что может больше не бояться, не спрашивать у самой себя разрешение на вдох и выдох, не видеть в тени чужих секретов абрисы подступающей угрозы.
Но угроза есть. Ее мрачным эхом звучат несказанные слова, незначительные мелочи, которые складываются воедино, как рассыпанные капли ртути, невинные на первый взгляд, но стоит только до них дотронуться – и тебя коснется острая грань смертельного помешательства.
В мессенджер приходит сообщение. Чувствуя себя затянутой в тенета жуткого дежавю, Сабина не спешит открывать его. Вместо этого она долго смотрит на высветившееся имя в названии чата. У нее сохранены телефоны всех ее коллег, и Андрей не был исключением.
Она уже знает, что увидит. Такое же самоуничтожающееся фото, что и в прошлый раз. Но все же открывает полученный файл – просто не может иначе, как если бы ее рука действовала сама по себе, в отрыве от блуждающего сознания, исполняя волю кого-то еще, когда нажимает на загорающийся экран.
Зажмурившись, Сабина мотает головой, словно бы это помогло развеять жуткий морок, путающий мысли. Эмоций становится так много, что они сворачиваются одним неряшливым комом грязного белья, на котором застыли коричневые пятна крови.
Андрей запечатлен лежащим в постели. Его шея изогнута под неестественным углом, и глаз не видно, только задранный к верху подбородок. Одной рукой, кисть которой превращена в сплошную истерзанную плоть с белеющими остовами костей, он тянется к беззащитному горлу, на котором вьются резные надписи. Фотография сделана в приглушенном неярком свете, и девушка может разобрать среди них только одно слово: «отец».
А ведь Андрей должен был стать отцом, если бы кровавый интерес убийцы не оставил его горевать по погибшей невесте. Знал ли душегуб об этом?
Сабина уверена, что знал. Он смеялся над людьми. Считал себя выше всех прочих. Она чувствует это в каждом его пронизанном высокомерием движении, вдавившем в кожу убитых тел росчерки. И как завершение чудовищного замысла собственного превосходства – сухой цветок нарцисса, на этот раз оставленный лежать прямо над рукоятью воткнутого в солнечное сплетение ножа.
Под цветком темнеют грязным багрянцем буквы ее имени.
Зима все больше заявляет свои права, заметая покатые склоны снегом, проникая ледяным присвистом сквозь щели и оплетая еще недавно живой лес путами безмолвия. Сабина еще несколько раз ходит на охоту вместе с Чиркеном, и каждый из этих дней становится частью особенных воспоминаний, наполненных разгоряченным дыханием, парящим на морозе, тяжестью винтовки в руках и чувством головокружительного азарта. Мужчина учит ее бережно и терпеливо, грань за гранью открывая новое знание и понимание охоты как ритуала. После таких дней девушка ощущает, как невидимая глазу пружина внутри нее распускается, вновь дышится полной грудью, как не дышалось уже очень давно, а быть может, и вовсе никогда, словно она уже родилась с заводным механизмом, оказавшимся сломанным, и теперь умелая рука мастера выправляла его по кусочку.
– «Однажды существовал город, в котором все люди были похожи на часы. У каждого был часовой механизм, который прятался в спине, и самый настоящий циферблат с часовыми стрелками, располагавшийся на груди. Жители города любили украшать свои циферблаты с помощью ярких лент и отрезов пестрого шелка, а некоторые даже разукрашивали их разными картинами с пейзажами, цветами и диковинными птицами. Находились и те, у кого на каждый час вылезала кукушка или начиналось целое механизированное представление с плывущими по кругу фигурками куколок. Куколки танцевали, целовались, убегали друг от друга – словом, делали все, на что хватало фантазии сделавшего их мастера и заказчика.
При встрече люди обязательно сверялись по времени, и это было излюбленной темой для разговоров, если у какого-то горожанина вдруг отставала секундная стрелка.
“Любезная госпожа М., у вас отставание на три секунды!” – могла высказать одна товарка другой.
“Ах, какой позор! – восклицала оконфузившаяся особа. – Срочно к часовщику!”
